Глав с Богданом ушли уже за полночь. Потом было утро, обед, и пара часов, которые я честно отдал детям и немного поиграл с ними.

А потом ушёл в свой кабинет, где меня ждали книги, счёты и стопка грамот, до которых руки не доходили вторую неделю.

Я сел, придвинул свечу и начал считать.

Война с Казанью была делом решённым. Это я понимал ещё когда переезжал из Курмыша в Москву.

Тем более, что Казань осталась одна. Вопрос с Ордой и Крымом взял на себя Сулейман-бек.

Османы держали Большую Орду, Менгли-Гирея за горло, и пока я продавал им «рыси», эти две силы смотрели в любую сторону, кроме нашей. Оставалась Астрахань. Я понимал, что те могут двинуть войска. Но у Касим-хана своих забот хватало по уши, и я сильно сомневался, что он полезет в драку ради казанцев.

Поэтому очень надеялся, что бить будем одного.

Я обмакнул перо и начал набрасывать грамоту про сбор войска под Нижним Новгородом к середине мая. Потом отдам на ознакомление и подпись Марии Борисовне, а оттуда грамота отправится к Ощере в Дьячий приказ. Там её размножат и отправят во все воеводства Московского княжества.

Пушки… тут я мог себя похвалить, чего уж греха таить. Если смотреть правде в глаза, то мои пушки лились из дерьма… болотное железо, которое пока никто хорошо выделывать не умеет.

Да-а, процесс сложный, но продавались-то орудия за серебро и золото! Казна, когда я стал главой Боярской думы, насчитывала семь тысяч серебром и то только благодаря тому, что мы буквально обнесли Великий Новгород.

Но потом началась стройка, не только моя, но и в Москве… и пять тысяч ушло, словно корова языком слизнула.

Однако сейчас там было семнадцать тысяч серебром. Золото там тоже имелось, но я переводил его при подсчёте в серебро, потому что так было легче.

И себя я тоже не обделял, но и чужого в карман не клал.

В итоге в погребах лежали два моих сундука набитых серебром в сумме четыре тысячи. Чтобы злые языки не шептались по углам, будто я приворовываю, я вёл… вернее за меня вели серьёзную отчётность касательно доходов и расходов. И Мария Борисовна знала сколько я забираю с пятой доли себе в карман.

Производство пороха тоже приносило хороший доход.

К слову, пятьсот с лишним бочонков продали за год. И это при том, что про наши грядущие нужды я не забывал. Кстати, тут вышла история, которую я до сих пор вспоминал с усмешкой.

Наш порох оказался лучше европейского. И, мать его, помог нам в этом чистый случай. Майко с Меньшиковым как-то по зиме нажрались в Курмыше до поросячьего визга и в этом состоянии умудрились пролить вино прямо в готовый пороховой порошок. Любой нормальный человек выкинул бы испорченную партию и получил плетей. Но кто-то из мужиков, то ли с перепугу, то ли с похмельной дури, решил мокрую массу не выбрасывать, а протереть через сито и просушить.

И тут случилось чудо.

У них получилось самое настоящее зернение пороха, до которого в Европе додумывались муторно и долго. Когда порошок сбивается в тестообразную кашу с малой долей вина, а потом протирается через сито, получаются мелкие крупинки. И эти крупинки били втрое мощнее. Два фунта зернёного пороха давали больше огня, чем три фунта обычной пыли. Я, когда мне это доложили, сперва не поверил, заставил проверить дважды.

В итоге им были вручены два увесистых серебряных мешочка. Речь даже зашла о дворянстве, но как раз в этот момент стало известно от ганзейских купцов, что там разгадали тайну искусственной калийной селитры из квасцов и, кажется, разгадали почти везде. Порох у латинян чуток подешевел. Воюющие стороны стали брать не готовую дорогую селитру, а квасцы да натриевую соль, и варить сами.

Меня это, признаться, кольнуло. Я-то надеялся подольше держать своё преимущество. Но потом плюнул. Войн на западе было столько, что спрос на порох не падал никогда, и платили за него по-прежнему хорошо. Один флот в море пожжёт половину запаса за день, и завтра снова едут с серебром, кланяются.

А от своих селитряниц я отказываться не собирался. Пусть в Европе хитрят с квасцами, у меня в Курмыше процесс был отлажен тоже неплохо. Отапливаемые амбары, бактерии, что работают и зимой благодаря печам-боровам, поташ для перегонки кальциевой селитры в калийную. Всё крутилось как часы, давало стабильный выход, и ломать налаженное ради чужой моды я не стал бы ни за что. Отец мой говаривал: если работает, не лезь, только хуже сделаешь.

Глава 15

Лёд на Москве-реке держал крепко, и сани шли ровно. Я сидел напротив Марии Борисовны, рядом с ней сидел её сын Иван. Он вертел головой по сторонам, разглядывая округу, и молчал ровно до того мига, пока впереди не показался остров.

— Это и есть Строгановка? — спросил он.

— Она самая, Великий князь, — ответил я.

Иван стал смотреть на деревянный частокол, на две достроенные смотровые башни и дым, который поднимался от моего промышленного острова.

— Я думал твой остров больше, — сказал Иван.

— А ты погоди, — сказал я. — Снаружи он кажется маленьким, а внутри расположено много всего.

Мария Борисовна усмехнулась уголком губ и поправила сыну сбившийся ворот. Иван отодвинулся.

— Мама, прекрати, я же немаленький.

— Как скажешь, — легко согласилась она.

Даже странно, что Мария Борисовна за всё это время ни разу не появилась в Строгановке. Да, конечно, она всегда внимательно слушала мои доклады, но только сегодня впервые ехала смотреть всё своими глазами.

У моста нас встретил Богдан с десятком стражников. Ворота в частоколе открыли заранее, и мы въехали внутрь, оставив сани у первой башни. Дальше пошли пешком.

— Зачем тебе столько помещений? — Иван остановился посреди двора и обвёл рукой склады, что тянулись вдоль стены. — У отца в Кремле и то меньше.

Я присел на корточки, чтобы оказаться с ним вровень. Спасибо учителям, которых ему подбирали с умом, мальчишка рос не дурным и слушал, если говорить с ним по-человечески, а не сюсюкать.

— Видишь ли, княже, каждый сруб для своего дела. Вон там железо хранят. Там уголь. Там готовые детали. А вот почему так… сейчас объясню. — Я выпрямился. — Представь, что один мастер делает пушку целиком. От начала до конца. Сколько у него уйдёт времени?

— Много, — уверенно сказал Иван.

— Много, — повторил я. — И напутает он где-нибудь, потому что держать в голове всё разом тяжело. А у меня каждый занят одним. Одни льют металл, другие сверлят. Третьи лафет ладят. И делают они это не первый день, тем самым руки сами запоминают, что надо. — Я сделал паузу. — Также немаловажно, что каждый знает только свой кусок, и ни один не унесёт за границу всю тайну целиком. Литейщик не знает, как сверлят. Сверловщик не знает, как льют. Вот секрет и держится.

Конечно, я утрировал, и мер по сохранению наших секретов было больше. Но об этом я рассказывать одиннадцатилетнему парню не спешил.

В литейной нам повезло. Мы зашли как раз тогда, когда чугун лили в орудийную форму. Иван при виде огненной струи восторженно потянулся вперёд. Даже Мария Борисовна, видимо тоже впервые увидев раскалённый металл, пошла за сыном. Я придержал их обоих.

— Близко не подходите, если брызнет — мало не покажется.

— Но они же ходят там! — показал он на рабочих.

— Ходят, — согласился я, — но ты, княже, даже не представляешь сколько ран они уже получили. К тому же у них одежда специальная, кожаная, которая нет-нет, а бережёт их.

По глазам Ивана я понял, что он ни хрена не понял. Но спорить со мной он не стал.

Тем временем, расплавленный металл шёл по жёлобу, и в темноте литейной он светился так, что у Ивана отражались искры в глазах. Доброслав стоял у формы, голый по пояс, в кожаном фартуке, и отдавал указания. Я подождал, пока струя иссякнет, и подозвал его.