Я слушал и думал, что в этих словах есть своя правда.

— Так я понимаю, владыко, — прищурившись сказал я, — этими сведениями делишься и ты? В обратную сторону?

Кирилл ответил без промедления.

— Так и есть, делюсь. Но только тем, что никак не может повредить престолу Московскому.

— А кто это определяет? — спросил я.

Кирилл посмотрел на меня уже иначе. Холоднее.

— Раньше определял Филипп, Царствия ему небесного, — перекрестился он, при этом не переставая смотреть на меня. После чего продолжил. — Теперь это определяю я. — Он наклонил голову. — У тебя есть на этот счёт возражения, Дмитрий Григорьевич?

Я специально выдержал паузу, и усмешкой ответил.

— Возражений нет. Но мне не нравится тон, который ты задаёшь в нашей беседе, владыко.

Кирилл приподнял подбородок.

— И что же тебе не нравится в моём тоне?

— Ты будто пытаешься говорить со мной с высока, — сказал я. — Мне это не нравится. С митрополитом Филиппом…

— Митрополита Филиппа больше нет, — перебил Кирилл.

— «Старый паук нашёл себе хорошую смену. Под стать себе», — подумал я.

Тем временем Кирилл продолжил.

— Поверь, я ни в коем разе не хочу с тобой ругаться, Дмитрий Григорьевич, — продолжил Кирилл уже мягче. — Однако ты сам задаёшь такие вопросы, которые ставят меня в тупик. Какая разница, кто определяет, что я передаю? Я рассказываю братьям по вере. Они все несут только одно, деятельность во благо Господа нашего, во благо веры и Церкви.

Под эти слова, если честно, можно было подвести что угодно. От раздачи милостыни до отправки гонца с подробным описанием Курмышской литейной… Лишь бы получатель был в рясе и крестился по-нашему. Я понимал это очень хорошо. И Кирилл, судя по спокойному лицу, понимал, что я это понимаю.

— Под эти слова, владыко, — всё-таки я решил озвучить свои мысли вслух, — можно подвести многое… очень многое.

Кирилл тяжело вздохнул.

— Знаешь, Дмитрий Григорьевич, — произнёс он, — я думаю, нам лучше сегодня закончить этот разговор. Вижу, что ни к чему хорошему он не приведёт. Давай мы завтра подготовимся, встретим венецианцев. А после того, как поговорим с ними… если захочешь, поднимем разговор ещё раз.

Я посмотрел на него. Немного подумав, я был вынужден был согласиться, что начал заводиться. А открыто ругаться с церковью в нынешнее время было не дальновидным решением.

— Ты мудр, митрополит Кирилл.

— Благодарю, — кивнул он. — Ты тоже очень умён.

— Ну, не мудр, — сказал я.

Кирилл усмехнулся. На этот раз по-настоящему.

— Мудрость и молодость, Дмитрий Григорьевич, увы, редко когда идут по одну сторону.

Я не нашёл, что ответить. Мы постояли ещё секунду в коридоре, потом он перекрестил меня и пошёл к лестнице. Я смотрел ему вслед и думал, что разговор сегодня получился пробный. И что после того, как мы разберёмся с Боярской Думой, надо будет думать, как ограничить власть Церкви.

* * *

Я приехал за час до назначенного послам времени и поднялся к Марии Борисовне. Кирилл уже сидел в кабинете, но Марии Борисовны не было.

— Здравия тебе, владыко, — поздоровался я.

— И тебе, Дмитрий Григорьевич.

Только я собирался спросить, где княгиня, как из другого входа показала Мария Борисовна, а следом за ней шла служанка, неся на подносе чайник с тремя кружками.

На княгине было тёмное платье, и я заметил серебряный крестик у горла. Она и его сегодня выбрала с расчётом на гостей. Латиняне любили, когда христианский знак на виду.

— У меня было время подумать, но решение я пока не приняла. Поэтому сегодня мы выслушаем обе стороны, а после ещё раз соберёмся для обсуждения. Дмитрий Григорьевич, я хотела бы чтобы ты тоже участвовал в переговорах. Поэтому, когда я кивну тебе, рассчитываю, что ты спросишь о их войне. Справишься?

— Разумеется, — ответил я.

— Ну, вот и отлично. Владыко, — повернулась она к митрополиту, — если что, я тоже на тебя рассчитываю. Ведь чем больше мы будем понимать и знать об османах и венецианцах, тем легче будем вести переговоры.

Ни я, ни Кирилл ничего против не сказали. Собственно, ещё вчера мы говорили о том же самом. Слушаем, думаем, принимаем решение.

В этот момент кто-то постучал в дверь и на пороге, склонившись, показался дьяк, который доложил, что прибыли венецианцы и что их проводили в тронный зал.

Не сговариваясь, мы встали и прошли за Марией Борисовной в помещение, где уже собралось много народу. Помимо венецианцев, в зале были князь Ощера, Холмский, Шуйский и ещё трое, с кем я за всё время перемолвился лишь парочкой фраз.

Стоило нам войти, все тут же поклонились. И выпрямились лишь когда Мария Борисовна села на трон.

Я чуть впереди справа, а митрополит слева.

Вперёд вышел, как я понял, сам посол. Он был относительно высоким, загорелым, с длинными волосами до плеч и аккуратно подстриженной бородкой.

За ним стояли секретарь с кожаной папкой под мышкой и тощий монах в белой рясе с чёрным наплечником. Толмач, как я понял…

Посол поклонился. Положил руку на грудь и склонил голову. Назвался Антонио Дандоло, посланцем светлейшей республики и её дожа.

— Светлейшая княгиня, — заговорил он через монаха. — Дож и сенат шлют свои поздравления с великой победой над безбожным ханом Ахматом. Об этой победе говорят во всех портах Адриатики. Говорят с восхищением и со страхом за тех, кому случится встать на пути московского христианского воинства.

Я мысленно усмехнулся… хорошо зашёл.

Мария Борисовна выслушала перевод и ответила. Поблагодарила за поздравления, спросила о здоровье дожа, посочувствовала тяготам, которые республика несёт в борьбе с османами. Посол это услышал и сразу подобрался.

— Тяготы наши велики, — сказал он. — Со смертью господина Скандербега в Албании пошли разлады. Турок осаждает Шкодру и Дуррес. Каждый день мы хороним наших и чужих. Албанцы народ храбрый, но без пушек стен не удержать и, к сожалению, артиллерии у нас не хватает.

Я даже немного удивился, как быстро перешёл к сути Антонио.

— И вы хотите от нас орудия? — спросила Мария Борисовна.

— Хотим, светлейшая, — Дандоло снова коротко поклонился. — Мы знаем, что московские мастера отлили чугунные пушки, которые на Суре били картечью. Мы знаем, что у вас есть порох. Венеция готова платить серебром и платить хорошо.

Я перевёл взгляд на Кирилла. Тот молчал, и внимательно смотрел на посла. По его лицу нельзя было понять, что он думает. В этот момент на меня посмотрела Мария Борисовна.

— Достопочтенный посол, — заговорил я, и монах тут же повернулся ко мне. — Прежде чем считать серебро, нам бы услышать главное. Что ваша республика делает на этой войне для христианского дела в целом? Не для Венеции одной, для всех нас.

Дандоло посмотрел на меня внимательно.

— Прошу меня простить, — произнёс толмач, — Антонио Дандоло спрашивает, как Вас зовут.

— Боярин Строганов Дмитрий Григорьевич, — ответил я. И когда я произнёс свою фамилию глаза посла округлились. Стало очевидно, что он знает кто я такой.

— Это большая честь познакомиться с капитан-генералом* (В XV веке в Венецианской республике людей, командовавших армиями, называли капитан-генералами (итал. capitano generale). Эта должность появилась в XIV веке как чрезвычайная мера для руководства военными операциями).

— Благодарю, — ответил я. — Но всё же, я хотел бы услышать ответ на свой вопрос.

— Венеция, — начал монах переводить слова Антонио, — последние сто лет стоит щитом между крестом и полумесяцем. Кипр, Крит, Эвбея, побережье Греции, всё это держим мы. Без нас султан давно был бы в Италии. И, светлейшая княгиня, — он повернулся к Марии Борисовне, — был бы у ваших южных рубежей раньше, чем вы успели бы решить друг он вам или нет.

— «Складно говорит», — подумал я.

— Сколько орудий вам нужно? — спросил я.

— Столько, сколько ваша страна готова продать, — посол не моргнул. — Как и пороха мы купим столько, сколько уступите. Хоть сто бочек, хоть двести.