С нескрываемым удовольствием Роан наблюдал за тем, как Абзалов меняется в лице. От уверенности в себе не осталось и следа. Довольство смыло с холеной физиономии, поза стала напряженной, неестественной. Свободная рука, до этого момента расслабленно лежащая на подлокотнике кресла, сжалась в кулак и короткие, тщательно отполированные ногти царапнули обивку. Звук получился премерзейший.

— А теперь, друг, — Роан не мог отказать себе в удовольствии продолжить экзекуцию. Он вдруг почувствовал, что ему не хватает вот этого вот драйва, эйфории, которая приходит в момент схватки. Все же кабинетная работа и руководящая должность — это совсем не весело. А принимать непосредственное участие в операциях ему как-то не с руки, имидж не позволяет. — Давай-ка рассмотрим ситуацию с твоим сыном и его помощью другу. Так вот, твой наследник не просто скрыл следы преступления. Скрыл довольно неумело, стоит отметить, но это еще полбеды. Уверен, будь дело только в этом, у тебя хватило бы влияния и денег, чтобы вывести его из-под удара. Он бросил тень на сильного ментала. Мне стоит тебе говорить, как важны для нашего государства такие кадеты? Думаю, ты и сам прекрасно понимаешь это.

Абзалов дернулся и резко втянул носом воздух. Бледное до синевы лицо, вдруг пошло красными пятнами, и Роан на минуту подумал, что собеседника сейчас хватит удар. Прямо тут, в кресле, в его номере. Вот это уже будет совсем не весело.

Впрочем, Валерьян, все же постарался взять себя в руки. Он оттянул узел галстука, расстегнул пиджак, попытался взять контроль над дыханием.

— Роан… я… Северьян не был в курсе. Никто же не знал, что этот мальчишка, что он…Они же вместе учились, вроде бы.

— А это мне неизвестно, — Роан усмехнулся и все же не смог отказать себе в удовольствии забить последний гол в ворота противника. — Мне вот картина видится немного иной. Группа лиц совершает заведомо спланированное преступление, обставляя убийство со всей возможной жестокостью, и пытается замести следы, причем делает это так, чтобы подозрение пало на курсанта военной академии. Кто-то может подумать, что они сделали это из зависти, но я склонен рассматривать все под иным углом. Диверсия.

— Роан! — выдохнул Абзалов, не в силах произнести что-то еще. У него перехватило дыхание, а сердце зашлось в бешеном темпе.

— Или и того хуже, — словно не заметив состояния своего собеседника, продолжал Шермер, смакуя каждое свое слово и наслаждаясь производимым эффектом. — Государственная измена. Бросить тень на кадета древнейшего элитного учебного заведения государства, запятнать честь мундира, ославить ментала, заставить общественность усомниться в тех, кто веками стоит на страже безопасности нашей страны. Это серьезное преступление, Валерьян. Очень серьезное. И оно требует тщательного расследования. Выявления всех мотивов и причин. Откуда мне знать, быть может, это и вовсе заговор? Преступный сговор врагов нашей страны? Сам понимаешь, я просто не могу пройти мимо.

— Роан… Роан… я прошу… Ничего подобного не было. Северьян… он… он глупый мальчишка. Просто дурак, который влез сам не понимая во что. Он… Роан… Он мой единственный сын!!!

— Раньше нужно было шевелиться! — рявкнул Шермер. — И учить своего наследника думать головой, а не тем местом, на котором приличные люди обычно сидят! А что касается твоего сына, то он не просто идиот, он — опасный идиот, возомнивший себя неприкосновенным!

— Роан… я прошу… — от былой уверенности Абзалова не осталось и следа. Теперь перед Шермером сидел почти старик, с трясущимися руками и одышкой. — Не надо. Ты же знаешь, что ничего этого не было. Северьян… он не знал… Он и правда не знал. Он… дурак, мальчишка, но он не изменник! Роан…

Шермер вздохнул и откинулся на спинку кресла. Да, он мог уничтожить Абзалова. Все, что он только что сказал — вполне можно было сделать правдой. Раскрутить дело, устроить показательное расследование, а затем не менее показательный суд. Наказать виновного, давая народу понять, что служба безопасности не дремлет и защищает страну от внешней угрозы, не пасует ни перед состоянием или громким именем. За клевету на кадета Военной академии, да еще с таким потенциалом, как у Гардова, Абзалова четвертуют. Причем, обоих Абзаловых.

Только вот Роан понимал, что заниматься всем этим ему совершенно не хочется. Нет никакого желания вытаскивать всю эту грязь на общественное обозрение и порицание.

— Ты понимаешь, что у государственной измены нет срока давности, — скучающе произнес он, не глядя на собеседника и с преувеличенным вниманием рассматривая за игрой бликов в стакане. — А у меня хорошая память.

— Что?

— Твой… наследник, — последнее слово Шермер буквально выплюнул, — подсуетился и устроил так, что Гардова исключили из Грайна. Я хочу справедливости.

Абзалов мелко закивал, соглашаясь. О, Шермер не сомневался, что теперь Валерьян сделает все, о чем его попросят.

— И еще… парня своего… убери из страны. Куда угодно, но здесь его быть не должно. Пусть сидит тише воды, ниже травы, потому что если я еще раз услышу его имя или… не приведи все боги мира, увижу его рядом со своей дочерью…

— Северьян уезжает сегодня. Я все понял. И диплом. Будет твоему Гардову диплом, с ректором я договорюсь лично.

— Вот и замечательно, — улыбнулся Шермер и в один глоток осушил свой бокал до дна. — Выпьешь еще?

Стоит ли говорить, что он совсем не обиделся, когда Абзалов отказался от угощения и поспешил откланяться?

Маргарита неторопливо спустилась по лестнице и вышла в парк, раскинувшийся позади гостиницы. Она медленно брела по дорожкам, зябко кутаясь в легкий плащ. В Грайне погода испортилась несколько дней назад. Еще неделю назад в воздухе ощущалось приближение лета, и солнце щедро делилось своим теплом, а сейчас небо было затянуто плотными серыми тучами, то и дело разражающимися мелким холодным дождем. Ветер трепал волосы, бросал в лицо мелкий сор, норовил забраться за воротник.

Мысли Маргариты были тревожными. Она до сих пор находилась в неведении относительно судьбы сына, не знала, чем помочь и постоянно ловила себя на том, что глаза наполняются слезами.

Появление Роана Шермера в ее квартире словно бы сорвало время с привязи, оно летело вскачь, не останавливаясь, и молодая женщина боялась не успеть, упустить что-то значимое, важное. А сейчас все изменилось. Дни, проведенные с момента приезда в Грайн, превратились в череду бесполезно прожитых минут. Ничего не происходило. Время словно топталось на месте, нервируя Маргариту.

Шермер постоянно был в отъезде, а когда возвращался в гостиницу, то запирался в своем номере и Маргарита не решалась постучать к нему. На все ее вопросы о сыне, он скупо улыбался и коротко отвечал, что все будет хорошо. Знал бы Роан, как ее нервирует эта фраза, какие отвратительные воспоминания будит.

Что хорошего?

Вот что? Егор по-прежнему в тюрьме, а она ничего не знает о нем. Даже увидеться с сыном ей не позволили. Роан молчит и словно бы избегает ее общества. Лиз…

Молодая женщина некрасиво шмыгнула носом и повыше подняла воротник плаща, пытаясь хоть так защититься от пронизывающего и совсем не весеннего ветра. Сегодня утром она сама проводила Лиз на поезд до Гардинеры. Роан настоял. В последнее время у девушки стал активно прогрессировать врожденный дар интуита. Лиз то и дело срывалась, теряла сознание или же просто замирала, глядя в одну точку. В такие момента Маргарита больше всего пугалась и понятия не имела, что делать.

Узнав обо всем, Роан был непреклонен — девушке предстояло вернуться в столицу и вплотную заняться собственным состоянием.

Отъезд Лиз еще больше вверг Маргариту в пучину отчаяния. Теперь ей даже поговорить было не с кем.

А ее сын все еще сидел в тюрьме. И она не знала, есть ли шанс вытащить его оттуда. Роан обещал, что поможет, но… Маргарита уже не верила… она давно разучилась верить в добро и бескорыстие окружающих.

— Вот ты где, — Роан догнал ее и пошел рядом, приноравливаясь к неторопливому шагу. — Нам… надо поговорить.