— Ты тоже считаешь, что у нас бы ничего не получилось? — тихо спросила Лиз. Она пригрелась под боком у отца, излила ему душу, выплакала боль, что свила гнездо на сердце и терзала его. Нет, она не прошла, но затаилась, свернулась комочком и перестала выпускать длинные иголки, разрывая это самое сердечко на ошметки. — Что разница в социальном положении и мировоззрении многое значит?

— Мне трудно судить, — Роан старался держать чувства под контролем, хоть и тянуло выругаться да так, как не то что при дочери — в кабаке каком не всегда уместно будет. А еще пойти и… нет, бить морду мальчишке только потому, что тот не оценил, не принял, не смог… что? — ответить на чувства взаимностью. Не правильно это как-то, да и… не солидно, что ли. И потом, разве лучше было бы, если бы он притворился? Не испытывая чувств дурил бы девочке голову, морочил обещаниями, играл ей. Так-то Роан понимал, что уж лучше так, как есть. А сердце вот все одно болело. И злость… злость в душе клокотала, точно вулкан разбуженный. Это ж каким надо быть, чтобы не оценить, не полюбить, не… Гордый. И сильный. А еще принципиальный до такой степени, что от этой его принципиальности зубы сводить начинает. И ведь мог бы… мог бы прийти к нему, воспользоваться ситуацией… а не стал, стервец.

— Пап? — Лиз завозилась, голову приподняла, чтобы заглянуть отцу в глаза. — Ты чего?

— Ничего, — с трудом выдавил из себя улыбку и на макушку дочке надавил, опуская ее голову туда, где она и была до этого момента. Не следует девочке видеть, какие страсти бушуют в душе ее родителя, ой, не следует. А то тоже разволнуется, еще себя винить начнет. Ни к чему это. Лиз девочка умная, наивная слегка и жизни не знает, но то дело наживное. — Просто задумался.

— О чем?

О том, что некоторые горды дальше своего носа не видят.

— О тебе. Об этом… Егоре твоем. Не знаю я, что тебе сказать, детка. Любовь… она же как, не выбирает. Нельзя заставить полюбить. То есть, оно конечно же можно, и не мне тебе рассказывать, как это делается, только… от такой вот, наведенной любви толку обычно чуть. Да и тебе это не подойдет. А сердце… оно само выбирает, кого ему любить. И если уж так сложилось, что… нет ответа, так может оно и правильно.

— Правильно, — Лиз вздохнула. — Только… больно очень. Почему так больно?

— Это пройдет.

Конечно пройдет. Оно-то всегда проходит. Не всегда, правда, получается так, чтобы насовсем и с концами, но проходит. Притупляется со временем, раны рубцуются.

— И все же… я не понимаю, пап, почему так? Разве деньги… они так много значат? Или мнение окружающих? Положение это… общетвенно-социальное?

— Для кого как. Для тебя вот, наверное, не много. И для меня… скорее всего. А для кого-то… для кого-то мнение это — смысл всей жизни. Так что… тут трудно судить, родная.

Лиз вздохнула. Помолчала немного.

— А ты… был бы против, если бы я… если бы у нас с Егором все получилось?

— Если бы получилось, то отчего же я против должен был бы быть?

— Значит, для тебя было не важно, что он не нашего круга и что… денег у него нет или связей.

— Лиз, для меня важно твое счастье. А деньги… деньги они… их заработать можно, как и репутацию и положение в обществе.

— Любовь вот только… заработать нельзя, — тихо пробормотала девушка, утыкаясь носом отцу в плечо. — Как ни старайся.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ПРОВАЛЕННЫЙ ЭКЗАМЕН

ГЛАВА 1

Егор прищурился, старательно отворачиваясь от солнечного луча, что определенно вознамерился вывести его из равновесия. Весна в этом году запоздала. Морозы и сугробы до последнего не желали отступать, зато, потом сдались практически мгновенно. Еще три дня назад парковые дорожки вокруг Грайна были заметены снегом, а сегодня от него не осталось и следа, разве что кое-где, в глубине парка, еще остались небольшие грязно-серые сугробы. А солнце… оно будто бы решило сполна загладить свою вину и жарило совсем не по-весеннему.

Занятия на сегодня закончились, и Гардов сбежал из душной аудитории. Захотелось вдруг тишины и… одиночества. Впрочем, ео было достаточно в последнее время… одиночества того.

— Вот ты где! — тонкие руки обвили сзади за талию, в нос ударил запах приторно-сладких, безумно модных в этом сезоне духов. — А я уж думала, что опять сбежишь.

— Не собирался, — Егор даже не пошевелился, хоть первым порывом и было выпутаться из этих объятий.

— От меня не убежишь!

Марлена привстала на носочки и легонько подула на шею, отчего кожа тут же покрылась колючими мелкими мурашками. Егор терпеть не мог, когда она так делала и, что самое главное, сама Марлена об этом прекрасно знала, но… плевать она хотела на чье-то там мнение или желание.

Марлена.

Их отношения начались практически сразу после каникул. Да и, если уж быть совсем честным, отношениями это вот все назвать было трудно, но… она была удобной. И она просто была. А Егор вдруг обнаружил, что ему почему-то совсем не спится в одиночестве. Правда, хотелось, чтобы одиночество это было разделено совсем с другим человеком, но… Марлена была проще. И понятней. И отношения с ней не грозили перерасти во что-то большее.

Она ничего не требовала и ничего не давала взамен.

Было ли это правильно? Вряд ли… Но это было удобно.

От размышлений отвлекли голоса и смех. Егор обернулся и мысленно поморщился. На сегодня занятия закончились и студенты, привлеченные первыми теплыми деньками, высыпали на улицу.

Там, среди прочих, была она.

Лиз Шермер.

Все такая же… красивая, спокойная, вежливая до такой степени, что зубы сводило от этой ее вежливости. И ведь ни словом, ни взглядом не дала понять, что жалеет… И сидела на лекциях по-прежнему рядом с Егором, и на практиках, что в последнее время случались все чаще, тоже вставала в пару. Легко, спокойно так, точно бы и не было между ними ничего. А вот свободное время предпочитала проводить с друзьями. И в эту компанию Егор был не вхож. Он и не стремился, все ж таки, общение с Абзаловым и его дружками-товарищами никогда его не привлекало, а Стас… Лагодин от дружбы не отказался. И они частенько выбирались в город, посидеть за пивом, поговорить… и тренировки, которые затеяли еще до тех самых каникул, продолжались регулярно.

Стас понимал. И не пытался спрашивать, не поднимал в разговорах неудобные темы. Он стал хорошим другом. И Гардов это ценил.

А Лиз… Нет, он не жалел. Знал, что поступил правильно. Только, когда вернувшись в Грайн после зимних каникул, увидел, как Лиз проходит через ворота в компании Абзалова, сердце сжалось. И на миг, на один короткий миг Егору захотелось удавить Северьяна. Вовремя сдержался. И глупостей не наделал. Пытался сам себя уговорить, что так оно правильно будет. Абзалов для такой девушки, как Лиз Шермер, больше подходит. А то, что нутро у него гнилое и верить ему нельзя, так когда дело до денег доходит или вот до семейного влияния, на это мало кто особое внимание обращает. Главное ведь для них — это положение в обществе, ступенька, которую семья на социальной лестнице занимает, да счет в банке. И Егор это понимал, хоть и надеялся, что Лиз глупостей не наделает.

А сердце… сердце оно успокоится. Время лечит.

И Лиз не спешила переводить отношения с Абзаловым на другой уровень. Встречались они — это да, в город вместе выбирались, домой ездили тоже вместе (как-то так вышло, что и Стас и Света от этой компании отбились), но вот о чем-то серьезном речи пока не шло. И вовсе не потому, что Северьян не старался.

Его старания издалека заметны были и невооруженным глазом видны, только Лиз вела себя вежливо-отстраненно.

Вот и сейчас, Северьян что-то говорил, определенно пытался уговорить девушку, доводы приводил, склонив голову почти к самому ее плечу, в глаза пытался заглянуть. А Лиз… она просто улыбалась, и слегка качала головой.

— Эй, Гардов!!! Ты совсем, что ли?!! — Марлене очень не нравилось, когда ее игнорируют. — Я с тобой разговариваю. Ты спишь, что ли?