Дом дедушки встретил нас тишиной — плотной, мягкой и почти обволакивающей. Входная дверь скрипит, когда я её открываю, будто приветствует меня. Внутри всё кажется меньше, чем в памяти, но не менее родным от этого. Этот дом — мои детские воспоминания, и теперь я снова в нём, с его деревянными полами, старыми окнами и запахом времени, уже впитавшимся в стены.

Когда я переступаю порог, я будто возвращаюсь в старую версию себя.

Правда в том, что мне нравился Бостон и пригород. Я скучала по этим улочкам, по запаху осени в воздухе здесь, в конце концов, по снегу и немного биполярной погоде. Я скучала по звукам, которые здесь ни с чем не спутать. И мне не терпелось узнать, как всё изменилось за те годы, что меня здесь не было. Но настоящей причиной моего возвращения был Грейсон, мой дедушка.

Я никогда не знала отца. И, если быть до конца честной, меня это даже не интересовало, потому что его мне заменил Грейсон. Он был моей опорой, моей взрослой фигурой, тем, кто всегда держал меня за руку в прямом и переносном смысле.

В детстве он был моим лучшим другом. Тем, кто научил меня первым ругательствам и поставил на коньки. Он был тем, кто разрешал мне не есть морковь и помогал выгребать её из тарелки, прикрывая от мамы. С ним я чувствовала себя понятой, как будто в этом мире есть хотя бы один взрослый, который на моей стороне.

Когда мама решила начать всё заново во Флориде — я не особенно возражала. Мне тоже хотелось чего-то нового, и мы долго уговаривали Грейсона всё бросить и поехать с нами. Он отнекивался, держался за этот дом, за привычную рутину. Только после сердечного приступа год назад, он добровольно согласился переехать в дом престарелых. Или потому что понял, что пора.

Никто не заставлял меня возвращаться, это было моим решением — отчего-то мне хотелось провести время рядом с ним, пока я могу. Он постарел, стал забывчивым, чуть медлительным, но, казалось, рядом с ним ним я снова чувствую, как будто всё становится легче, проще, как раньше.

А ещё я чувствовала вину. Разговаривая с ним по телефону, как я ни пыталась отогнать её, я чувствовала, как мы продолжаем отдаляться, между нами словно выросла дистанция. Не в милях, а в молчаниях. Я буквально ощущала, как теряю эту тонкую связь между нами, ну, и ещё я знала: если сейчас не вернусь, может оказаться слишком поздно.

✗ ഠ 🎔 ✗ ഠ

Дом Грейсона — это кусочек прошлого, застывшего во времени. Он небольшой, одноэтажный, с облупившейся белой краской и крыльцом, которое теперь поскрипывает при каждом шаге. При дедушке такого не было — он любил, чтобы и в доме и сам дом был в порядке. С тех пор, как он переехал в дом престарелых, здесь царит тишина, но не гнетущая, скорее, ожидающая, когда в доме снова зазвучат голоса и заиграет жизнь.

Клянусь, рутина переезда постепенно сведёт меня с ума. Этот водоворот, захвативший меня целиком. Коробки, сумки, бумажки, ключи — и постоянный шум в голове. Кто бы мог подумать, что у меня столько вещей… и столько эмоций. На мгновение перед отъездом мне стало одиноко. Одна часть меня радовалась новому старту, в то время как другая… вполне естественно я боялась не влиться в собственную рутину. Я была официально безработной, пусть и с небольшими накоплениями.

Лили была той, кто развлекал меня большую часть времени, став моим незаменимым помощником. Моим маяком среди хаоса. Она шутит, подбадривает, помогает носить коробки и варит нам кофе с утра. Завтра первым рейсом она отправится домой.

Когда позже я вновь оглядываю дом, в которой мне снова предстоит жить, переполненный вещами, я буквально хватаюсь за голову, не зная, с чего начать. Я ведь хотела быть минималистом — откуда, чёрт возьми, столько вещей?

Но хуже этого, пожалуй, то, что это дом моего детства — до того, как мы с мамой переехали во Флориду. И после переезда дедушки, моего Грейсона, в дом престарелых он кажется чересчур пустым. Я не помню времени, чтобы его не было внутри.

Громкий хлопок багажника отвлекает меня от мыслей. Я вспоминаю наш разговор, когда мы только выезжали в Бостон. Если бы переезд не свёл меня с ума — это с радостью сделала бы Лили своими гениальными «идеями».

— Полегче! — кричу я подруге, осматривая дом, заваленный теперь и моими вещами тоже. Теперь в воздухе царит запах затхлой мебели, пыли и… моих нереализованных мечт, словно оставшихся в доме после моего отъезда будучи подростком.

— Всё! — говорит Лили, отряхивая ладони. — Если эта коробка с книгами сломает мне спину, ты будешь варить мне кофе всю оставшуюся жизнь.

— Мою или твою? — уточняю я, подхватывая коробку с другой стороны, и мы аккуратно ставим её на стол в обеденной. Сколько бы я не сортировала вещи во Флориде — не со всеми книгами мне удалось расстаться.

— Уже планируешь мои похороны?

— Ты в любом случае хочешь, чтобы я варила тебе кофе, — фыркаю я, поправляя волосы, собранные в небрежный пучок. — Может быть поменяешь билет обратно и останешься хотя бы на недельку? — с надеждой спрашиваю я.

— Ни за что, — отмахивается Лили. — Я люблю тебя, но Флориду я люблю больше.

— Ауч, — наиграно хватаюсь за сердце.

— Но у меня есть кое-что для тебя, чтобы ты не скучала, — она снова возвращается к автомобилю, ещё недавно набитому коробками, сумками и одеялами. С помощью ключа она открывает багажник и только сейчас я замечаю коробку с надписью «Скорая помощь Грейс».

— Это вообще что? — указываю я на неё, потому что точно помню что её здесь не было.

— Сюрприз, — она довольно улыбается. — Тебе пригодится. Откроешь, когда начнётся твоя «переезжаю-обратно-и-не-знаю-зачем» депрессия. Тут свечи, шоколад, вино и кое-что ещё, — она вручает мне коробку. — Поблагодаришь попозже.

Я закатываю глаза, но что-то внутри меня падает. Вместе с переездом я ощущаю, что точно потеряю нашу связь. Лили могла раздражать меня: быть чересчур громкой и взбалмошной, часто прямолинейной, но она была моей лучшей подругой с первого дня нашего знакомства полтора года назад. Она была моей опорой, и я без понятия, как справлялась без неё первые годы во Флориде. Она была моей сумасшедшей. Заставляющей идти на необдуманные поступки и рисковать. А ещё она знала, как важно, но тяжело для меня было возвращаться в родной город.

Глава 4

Г р е й с

Дом, подобно моему разуму, до отказа набит воспоминаниями о Грейсоне. В каждой мелочи его след. Все те детские моменты, которые я, на удивление, ярко помню. Рисунки на стенах, которые он бережно сохранил и повесил в рамки. Стопка газет у кресла, на котором он любил дремать. Пыльные коробки с ненужными вещами, старой одеждой, инструментами, книгами и откровенным хламом. Столько всего, что кажется мусором, а на самом деле — частицы жизни. Его жизни и моей.

Внутри, кажется, всё осталось как прежде, только вот рисунки в рамах выгорели от солнца, бумага пожелтела, а краски стали блёклыми. Но они по-прежнему на месте — доказательство, что я была частью этой жизни в этом доме. Стены помнят мой смех, мои первые шаги и первые пролитые по мальчикам слёзы. Они помнят, как мы с дедушкой пекли печенье на Рождество, и то, как я впервые сказала вслух, что хочу стать писательницей.

Теперь дом заставлен коробками, часть из них мои, остальное — плохо убранные вещи дедушки. Вещи, которые мне нужно будет разобрать, рассортировать, выбросить или оставить. Но я не могу начать. Я просто хожу из комнаты в комнату, оглядывая всё, касаюсь мебели, будто ищу подтверждение, что это не сон.

Пыль лежит тонким слоем на подоконниках, но солнечный свет всё так же пробивается сквозь мутные стёкла, заливая комнаты тёплыми весенними лучами.

Кухня и гостиная — одно большое помещение. Здесь пахнет старой бумагой и чем-то родным. На стенах всё также висят семейные кадры с пикников и вырезки из газетных статей моего деда.

Заглядывая в мою старую комнату, моё дыхание сбивается. Он будто ждал, что я приду. Одеяло аккуратно заправлено, а на прикроватной тумбочке лежит мой дневник, который, как я думала, потерялся во время переезда. На письменном столе, в углу, стоит она. Моя печатная машинка. Точнее, Грейсона, но он всегда говорил, что она моя, даже если на ней были написаны его лучшие спортивные статьи. Та самая машинка, по чьим клавишам я стучала, сочиняя первые истории про говорящих животных, влюблённых ведьм и, конечно же, хоккеистов.