Вместо того чтобы ходить за конфетами, они со Стивом решили воровать мешки с добычей – так же, как в свое время делали их родители, а до них – их родители. Только это были уже не семидесятые или восьмидесятые. Наступил век добра, нежности, сенсорных игр и утешительных призов. Маленькие дети больше не ходили одни. Их родители сопровождали их от двери к двери, паря над ними, как стервятники над падалью. Даже в гетто терпимость к обычным детским шалостям исчезла. Если ты забрасывал чей-то дом яйцами в ночь перед Хэллоуином, существовала высокая вероятность получить либо срок, либо пулю.

Когда отец Маршалла был подростком, самое большее, чего ему приходилось опасаться, – это то, что кто-нибудь пошлет старшего брата, чтобы тот навалял ему. Теперь же Маршаллу удалось стащить всего два мешка, прежде чем кто-то вызвал полицию, и ночь озарилась синими и красными мигалками, делая хэллоуинские маски и украшения еще более кричащими и пугающими. Как Марди Гра в Aду.

Последний мешок, который они со Стивом стащили, принадлежал ребенку лет девяти-десяти с идеально круглой "афро" от плеча до плеча, одетому в костюм Супермена и коричневые ботинки "Timberland". Он был высок для своего возраста, так что у него оставалось не так много лет хождения за конфетами. Маршаллу стало немного стыдно портить то, что могло быть последним Хэллоуином пацана. Но первое, чему ты учишься, взрослея в Джи-тауне, – игра жестока и никогда не бывает справедливой. Люди делятся на хищников и жертв, преступников и лохов, жертв и насильников. В Джи-тауне называть кого-то "игроком" было излишне. Все были в игре, осознавали они это или нет. От бабушки, пытающейся просто обналичить чек социального страхования и добраться до дома, чтобы ее не ограбил какой-нибудь торчок, до матери-одиночки, работающей на трех работах и пытающейся уследить за четырьмя детьми от трех разных отцов-неудачников, до подростков-убийц, продающих наркотики и устраивающих перестрелки с конкурентами, чтобы контролировать пару кварталов, принадлежащих налогоплательщикам, и вплоть до маленьких детей, пытающихся просто добраться из школы домой, не попав под перекрестный огонь и не будучи завербованными в банду. Не было возможности сидеть на скамейке запасных или быть зрителем.

Маршалл подкрался к пацану в костюме Супермена сзади и выхватил мешок из его рук. Мальчик попытался удержать его, но усилие оторвало его от земли, протащив лицом по холодному асфальту. Он поднял глаза, широко раскрытые от шока, а затем – от злости. У него на лбу уже красовалась шишка и ссадина от того места, где голова ударилась о черный асфальт. В его "афро" была грязь, и она потеряла свою идеальную сферическую форму – сплюснутая спереди и смятая назад, подальше от ушибленного лба. По его лицу текла тонкая струйка крови, и он небрежно вытер ее, прежде чем она попала в глаза, стиснув зубы от боли. Дети, пережившие начальную школу в Джи-тауне, больше не плакали. Они рано узнавали бесполезность этого и либо становились подавленными, отстраненными, либо жесткими, черствыми и злыми. Были и упрямые оптимисты, но они встречались редко. Это были те, кто видел выход из гетто – они хорошо учились, занимались спортом или обладали другим талантом, на который рассчитывали, чтобы вырваться из нищеты. Немногим из них это действительно удавалось. Этот пацан был из черствых и злых – из тех, кто вырастет с оружием и будет распространять свою боль, как вирус, по всей общине. Маршалл на мгновение почувствовал укол вины за то, что внес вклад в этот круговорот страданий, но его собственное закаленное улицей сердце вспомнило все те разы, когда у него самого отбирали конфеты, деньги, обувь, украшения или самоуважение, избивали просто потому, что кто-то другой переживал тяжелый день и единственным способом почувствовать себя лучше было избить того, кто слабее.

Это не личное, маленький братец. Просто твой черед.

Пацан посмотрел на мешок с конфетами в руках Маршалла, затем снова на ухмыляющееся лицо старшего парня.

– Верни мои конфеты!

Маршалл рассмеялся и покачал головой.

– Ты хочешь сказать – мои конфеты.

– Верни мои гребаные конфеты! – закричал он громче и вскочил на ноги, подняв обе руки в кулаки.

Он закусил нижнюю губу и занес правую руку для удара.

Стив шагнул вперед и толкнул парня.

– Этот мелкий отморозок собирался замахнуться на тебя, йо, – с восхищением заметил Стив.

Пацан закричал, как будто его смертельно ранили, пока они убегали с его добычей. Его расстраивало не то, что весь сахар, фруктоза и кукурузный крахмал, которые он набрал за час хождения от двери к двери, убегали вприпрыжку по улице, – его задела гордость. Он понял свое место в пищевой цепочке. Стив и Маршалл только что показали ему, что он – жертва, и его мировоззрение изменилось в тот же миг. Улицы стали для него более угрожающими и опасными.

– Эй, перестаньте приставать к детям! Я звоню в полицию!

Это была старая мисс Николс – стереотипная сварливая старая дева, которая вечно подглядывала в окна, следила за всеми и совала нос в чужие дела. Если ты включал музыку слишком громко, курил травку или пил пиво до двадцати одного года, именно она звонила в полицию или жаловалась твоим родителям.

– Йо, нам лучше убраться с улицы, пока нас не замели или не застрелили. Эта старая карга, похоже, вызвала копов. У пацана в мешке почти ничего и не было. Этот Хэллоуин – отстой, – сказал Стив.

– Давай зависнем в той пиццерии на авеню. Ну, знаешь, где полно автоматов. "У Бешеного Кэла".

– Круто. Но лучше по переулкам. Сейчас копы убивают братьев направо и налево, если ты не в курсе. Я не хочу, чтобы меня пристрелили из-за кучки "Твиззлерсов", "Новиниэйтерсов" и "Старбастов".

– У тебя есть "Старбасты"? Я обменяю на "Тутси Роллы", – сказал Маршалл, заглядывая в мешок, который он только что стащил у парня в костюме Супермена.

Он был полон шоколада, но Маршалл не был большим фанатом шоколада. Он был ничего, но много съесть не мог – начинал болеть живот.

– Не, на хрен. Я их ненавижу.

Визг шин, поворачивающих за угол, и взрыв мигалок, освещающих темную улицу, заставил их двинуться. Стив нырнул в ближайший переулок. Маршалл побежал за ним со всех ног. Он не был уверен, что полицейские их видели, но не хотел рисковать. Попасться означало получить нагоняй от копов, а потом еще один от мамы, когда она его вытащит. И это если копы просто не пристрелят его черную задницу прямо на улице. Стив был прав – сейчас копы убивают братьев. Как в старой песне N.W.A.^[14] – полиция в Джи-тауне считала, что имеет право убивать меньшинства.

Им потребовалось почти полчаса, чтобы добраться до пиццерии, бегая по переулкам и перелезая через заборы. Маршалл и Стив знали район вдоль и поперек. Они знали, через чей двор бежать, чтобы быстрее попасть с одной улицы на другую. Они знали, что нужно обходить двор мистера Хайтауэра из-за двух ротвейлеров, которых он сделал злыми через жестокое обращение, и держаться подальше от переулка, соединяющего Талпехокен-стрит и Дюваль-стрит, где бандиты с Истсайда меняли наркотики на секс с пустоглазыми крэк-шлюхами. Они знали переулок, который вел от Грин-стрит к Маккаллуму – это была настоящая стрельбище, полное отчаявшихся наркоманов, шатающихся, как живые мертвецы, и дремлющих в темных углах. Раньше, когда они были младше, они тоже избегали его. Не то чтобы у наркомана была гордость не обокрасть маленького ребенка. Но теперь они были старше и крупнее, и Маршалл со Стивом не боялись иссохших призраков человечества, которые гноили свои тела и мозги в том переулке. Это была просто еще одна короткая дорога, такая же, как и все остальные.

Когда они добрались до авеню Джи-тауна, они влезли на пожарную лестницу и двинулись по крышам, перепрыгивая с одного здания на другое в течение целого квартала. Они делали это скорее по привычке, чем по необходимости. Это был один из путей, которым они пользовались с детства, когда бегали здесь для удовольствия, а не для того, чтобы скрыться от полиции. Раньше там жила одна смуглая женщина лет двадцати, которую они однажды застали за мастурбацией с открытым окном спальни. На следующую ночь они с друзьями вернулись с биноклем и смотрели с крыши соседнего здания, надеясь застать ее снова, но окно было закрыто, шторы задернуты. Маршалл продолжал приходить каждый день в течение двух недель, пока наконец не был вознагражден. Однажды ночью он застал эту женщину и ее парня за сексом с закрытыми окнами, но с открытыми шторами. Он даже снял это на телефон, чтобы показать друзьям. Видео все еще было у него. Она больше не жила там, но Маршалл все еще возбуждался, когда проходил мимо той крыши, как будто она могла неожиданно вернуться и устроить им еще одно шоу.