Я не выдержал и громко, от души хлопнул в ладоши.

— Подъём, гвардия! — гаркнул я на весь стационар. — Рота, подъём! Тревога! Через пять минут жду всех троих в приёмной, умытых, причёсанных и в строю. И требую внятных объяснений, что за свингер-вечеринку вы тут без меня устроили в рабочем стационаре, среди больных зверей?

Через пять минут в приёмную нестройно выползли трое, помятые, заспанные, с красными отпечатками складок на щеках, на ходу приглаживающие торчащие во все стороны волосы и протирающие глаза.

Выстроились передо мной в неровную, виноватую шеренгу, переминаясь с ноги на ногу, как нашкодившие первоклассники перед строгим завучем.

И заговорили все разом, наперебой, перебивая и горячо поправляя друг друга, так что первые полминуты я не мог разобрать ни слова.

Но мало-помалу картина сложилась, и от этой картины у меня внутри начало медленно, тяжело закипать. Вчера, едва я укатил нежиться по оранжереям, кофейням и катерам, в моём соседнем зале объявились трое крепких работяг с кувалдами и перфораторами.

И с настоящим, не липовым, договором аренды на руках. С печатью моего же арендодателя, с размашистой подписью Семёна Панкратовича, того самого, что накануне утром клялся мне в трубку купеческим словом.

Они весь божий день в охотку ломали стену моей выстраданной мечты, а сам Панкратыч в это время как сквозь землю провалился, не брал трубку ни в какую и был решительно недоступен.

А вечером, на сладкое, в клинику с самыми ехидными рожами заявились те самые «Флаберсы», как метко перекрестил эту лощёную парочку Саня, и пришли единственно затем, чтобы вволю, со вкусом позлорадствовать над поверженным соседом.

— А главный ихний, барыга, ещё и пальцем по нашей стенке постучал, гад, — вставил Саня, заново сжимая кулаки при одном воспоминании. — Тонковата, говорит, стеночка-то. Я чуть Пухлю на него не спустил прямо там, на пороге, еле-еле удержался, честное слово.

— А договор у них с печатью, Михаил Алексеевич, я сама его в руках держала, от корки до корки вычитала, — взахлёб подхватила Ксюша. — Настоящий, не подкопаешься нигде. Я уж и так вчитывалась, и эдак, на просвет смотрела, всё чисто. Семён Панкратович, его подпись, его круглая печать. Один в один как в нашем собственном договоре.

— Мы побоялись клинику-то без присмотра на ночь оставлять, Михаил Алексеевич, — закончила сбивчивый коллективный доклад Ксюша, виновато уставившись в носки своих тапочек. — Думали, эти ещё чего-нибудь под покровом ночи удумают, стену доломают до основания, замок на двери собьют, провода нам перережут. Вот и остались втроём караулить. А помещение мы… ну… профукали. Не уберегли, не отстояли. Вы простите нас, пожалуйста. Виноваты.

Снаружи я был мрачнее питерской тучи. Стоял перед ними, насупившись, сведя брови к переносице, и тяжело молчал, и трое моих горе-караульных совсем сникли и втянули головы в плечи под этим затянувшимся молчанием, обречённо ожидая громового разноса и кары.

А внутри у меня в это самое время разливалось тёплое, незнакомое, почти забытое чувство, от которого щипало в горле. Эти трое. Уставшие, перепуганные, проигравшие вчистую битву, которую им и выиграть-то было не по силам.

Они ведь не разбежались малодушно по тёплым домам, бросив чужое хозяйское добро на произвол судьбы. Они своими телами и одной добродушной мохнатой псиной встали грудью на защиту моего дела. Они спали вповалку, обнявшись, на жёстком полу в холодном стационаре, потому что попросту не могли иначе, совесть не позволяла. Это была уже больше чем наёмная команда за зарплату. Это была банда. Настоящая, спаянная, моя.

— Так, — сказал я наконец, и голос мой против воли прозвучал хрипловато. Троица напряжённо вытянулась по стойке смирно. — Слушай сюда мою командирскую волю. Всем троим, внеочередная премия в конце месяца. По десять тысяч рублей каждому. За организацию банды пет-пункта.

Саня первым справился с изумлением и расплылся в ухмылке во весь рот.

— Мих, — проникновенно выдал он, прижав руку к сердцу, — да я за тебя теперь любому глотку… ну, в смысле, образно. Банда так банда! Ксюх, слыхала⁈ Мы официально банда!

— Слыхала, не глухая, — Ксюша всё ещё растерянно хлопала глазами, но губы у неё уже расползались в улыбку. — Только вы зря про деньги, Михаил Алексеевич, честное слово. Мы бы и так остались. И завтра останемся, если надо будет.

— Знаю, что остались бы, — сказал я. — Потому и плачу. За это самое «и так» в наше время дороже всего и платят.

Денисов промолчал, только кивнул мне, и я в очередной раз подумал, что этот тихий, мнительный человек, пришедший ко мне с той стороны улицы, из самого «Здорового Ядра», на птичьих правах и под подозрением, давно уже стал своим.

— За… за что премия-то, Михаил Алексеевич? — выдавила Ксюша. — Мы же помещение профукали, проворонили! Нас же ругать положено на чём свет стоит, а не премии выписывать! Это несправедливо как-то…

— Премия не за помещение, — отрезал я. — Помещение тут вообще ни при чём. Премия вам за то, что вы, оболтусы безголовые, оказались настоящей бандой и своих в беде не бросаете. А это в наше время, поверьте мне, дороже любого зала с любым ремонтом. Такое ни за какие деньги не купишь и не арендуешь. Помещение мы вернём, — я обвёл всех троих тяжёлым, твёрдым взглядом, и они невольно подобрались. — Обязательно вернём, слышите? Обещаю. Своим врачебным словом, а оно у меня покрепче любого мажорского будет. Я слов на ветер не бросаю.

Я достал из кармана телефон и набрал Панкратыча.

Длинные гудки потянулись в наступившей тишине, один за другим, монотонные и безответные. Я ждал, прижав трубку к уху, считал гудки, и с каждым новым гудком лицо моё каменело и твердело всё больше.

— Ну во-от, — обречённо вздохнул за моей спиной Саня. — А я о чём толкую. У нас тут вчера весь божий день ровно так же было, с самого утра. Глухо, как в танке.

Я медленно опустил телефон и сжал его в кулаке. Картина складывалась нехитрая, прямая и оттого особенно поганая. Если за всей этой подлой историей и впрямь стоят холёные Флаберсы, а сомнений в этом у меня уже почти не осталось, то с моим Панкратычем сделали что-то одно из трёх.

Либо тупо купили, перебив мою цену. Либо как следует запугали, надавили на больное. Либо ловко обманули, подсунув на подпись под видом одного совсем другое. В любом из трёх случаев добраться сейчас до самого Панкратыча, спрятавшегося за городом, я никак не мог, как ни старайся.

Зато я отлично мог добраться до тех, кто прямо в эту минуту сидел за моей стеной и деловито ломал мою мечту по чужому богатому заказу. Вот с источника, с конца ниточки, и начнём распутывать.

Я взял ключ от смежной двери. Молча, без единого слова. Команда за моей спиной переглянулась и, не сговариваясь, гуськом двинулась за мной, чувствуя по одному моему лицу и развороту плеч, что началось что-то всерьёз и надолго.

За эту ночь и это утро во мне что-то переключилось окончательно, встало на место. Выскочкой с окраины, которого можно подвинуть локтем, я себя больше не ощущал. Я строил это место по кирпичику, своими руками, ночевал в нём, лечил в нём, проливал над столом пот и кровь, хоронил неудачи и праздновал победы.

И никакие холёные мальчики с чужими лёгкими деньгами не имели никакого права его у меня отнять. Во мне поднималась злость.

Я вставил ключ, отпер замок, толкнул дверь и шагнул в развороченный за вчерашний день зал. Рабочие были уже на месте, только пришли, неспешно раскладывали по полу инструмент, доставали из обшарпанных ящиков перфораторы и кувалды, готовясь к новому дню погрома. Их было трое.

Старший, кряжистый бугор, поднял голову на скрип двери, увидел в проёме знакомую физиономию Сани, и лицо его мгновенно перекосилось. Он вскочил на ноги, торопливо цапнул с пола монтировку и выставил её перед собой, как щит.

— Эй-эй-эй, стоп! — заорал он, опасливо пятясь к стене. — Это что ещё за новости⁈ Мы ж с вами вчера всё выяснили, по бумаге всё, по закону! Зачем вы опять сюда этого своего психованного притащили⁈ Уберите ненормального от греха, я сейчас полицию вызову, имейте в виду!