— Потом разберёмся, — я мотнул головой в сторону приёмной. — Сначала живём дальше. Саня, окна настежь, оба. Вытяжку на полную, пусть гонит этот газ на улицу, пока мы тут все вторую жизнь не начали раньше срока. И вот ещё что, — я понизил голос. — Глянь во двор. Аккуратно, из-за шторы. Зверь сам по себе замки не вскрывал. Может, у этой ящерицы есть двуногий хозяин, который ждёт её снаружи на подхвате.

Саня сразу подобрался, кивнул и метнулся в приёмную. Я слышал, как он распахнул оба окна, как загудела вытяжка, набирая обороты, и как он, пригнувшись, подобрался к окну и осторожно отвёл штору.

— Пусто, Мих, — доложил он. — Двор как двор. Машина Панкратыча под фонарём, мусорные баки, кошка драная у пекарни шарится. И всё. Ни души. Никто не стоит. Чисто.

— Чисто так чисто, — вслух я не стал говорить, что от этого мне не легче. Зверь пришёл сам, ушёл бы сам, и где-то сидел тот, кто его на нас навёл, и сидел он далеко, вне досягаемости швабры Сани. Грузить этим посреди ночи смысла не было.

Мы прошли по вольерам, снимая с пациентов влажную марлю, которой укрывали им морды от дыма. Мангуст, ещё слабый после операции на Ядре, дышал ровно, швы держались.

Леопардёнок поморщился во сне, когда я снимал повязку, и снова засопел. Искорка приоткрыла один глаз, оценила обстановку, сочла её недостойной внимания и пустила сонный мыльный пузырь, который лениво поплыл вверх и лопнул под потолком. Пуховик во сне жевал угол собственного пледа и на всю эту суету не отреагировал вовсе. У его вольера я задержался дольше нужного. Барсёнок, не просыпаясь, шевельнул ушами, и до меня долетел тёплый сонный лепет.

«…тёплый человек рядом… плед вкусный… спать…»

— Спи, чудо, — шепнул я и пошёл дальше.

Дым в приёмной редел, вытягиваясь в окна, и едкая белизна сменялась обычным ночным полумраком.

Мы втроем сошлись у клетки.

Хамелеон забился в дальний угол, поджал под себя лапы, обернул хвост вокруг тела и сидел комком, переливаясь от бордового к угольно-чёрному и обратно, в такт какому-то своему злому ритму. Глаза вращались, не останавливаясь ни на ком из нас дольше секунды.

— Это ж надо, — Саня присел на корточки перед прутьями, держась на безопасном расстоянии. — Я думал, хамелеоны махонькие, на ладошке сидят и мух языком ловят. А этот, годзилла. Да ещё крылатый! Так не бывает, Мих. Хамелеоны такими здоровыми и с крыльями не растут.

— Не растут, — согласился я. — Сами по себе. А вот если зверя накачать генетикой или прокапать эфирным мутагеном, ещё и не такое вырастет. Бывают лаборатории, где из обычного хамелеона лепят что закажут. Только дорого это и незаконно. Но зато теперь понятно почему мы его найти не могли. Он же становится почти невидимым.

— Ого! Невидимым! Надо же! — удивилась Ксюша.

— И кому такое чудо понадобилось у нас в карточках копаться? — Саня прищурился на зверя.

— Вот это и есть главный вопрос, — я смотрел на хамелеона и считал. — Сейф он не тронул. Касса цела, бланки на месте, а они на чёрном рынке золота дороже. Полез в карточки. Кто-то выложил кучу денег на штучного зверя-невидимку только чтобы узнать, кого мы лечим. Дорогое любопытство.

— А может… — Ксюша вдруг понизила голос и оглянулась на тёмное окно. — Может, это тот ваш Гольдман проверяет? Он же тоже всё про нас вынюхивал. Эфир смотрел, в наши карточки, может, тоже захотел заглянуть, что мы за птицы.

Я качнул головой, хотя мысль эту отмёл не сразу.

— Не его почерк. Гольдман пришёл бы в дверь и сел на стул, как и пришёл. Ему незачем подсылать зверя, он и так купил себе право задавать вопросы, — добавлять, что у меня и без Гольдмана набралось довольно людей с деньгами, которым очень хотелось бы знать, что прячет на окраине выскочка Покровский, я не стал. Список этот я держал в голове и делиться им посреди ночи не хотел.

Пока Саня с Ксюшей переговаривались над клеткой, я сделал то, что делаю с каждым новым пациентом. Прикрыл глаза и потянулся к зверю эмпатией, тихо, мягко, как тянулся к любому зверю, какого мне приносили. Обычно навстречу шла волна, обрывки, телесные, или: «…страшно… больно… чужой пахнет…».

Здесь ничего не шло.

Я тянулся и не находил отклика. Зверь сидел в полуметре, дышал, вращал глазами и ненавидел меня всей своей переливающейся шкурой, а для эмпатии оставался нем, будто я прислушивался к пустой комнате. Ни один зверь на моей памяти не молчал так глухо. Дракон не в счет, с ним просто связи нет. А вот хамелеон… Молчит!

Я нахмурился и промолчал.

— Ладно, — я выпрямился и посмотрел на часы. Стрелки показывали начало четвёртого. — На сегодня хватит подвигов. Шпион сидит, сейф цел, полтора миллиона на месте, бланки тоже. Разбираться с этим красавцем будем утром, на свежую голову. Без сна из меня завтра хирург, как из Сани балерина.

— А спать-то теперь не страшно? — Ксюша покосилась на клетку.

— Этот никуда не денется, прут толстый. А второго гостя сегодня не будет, своё он уже выяснил, — я кивнул ей. — Ложись спокойно. Заслужила.

Саня выпятил грудь и заложил большие пальцы за ремень.

— Ты иди, Мих, отдыхай. А я тут останусь, подежурю. Ксюху постерегу, мало ли. Вдруг этот хамелеон прутья прогрызёт или ещё чего удумает.

— Защитник, — я усмехнулся, натягивая куртку. — Ладно, оставайся, караульный. Только не храпи на всю клинику, у нас пациенты после операций, им покой нужен.

Я вышел в проветренную приёмную, где ещё пахло эфирной горечью, запер за собой дверь на два оборота и побрёл сквозь сырую питерскую ночь домой, мечтая об одном, рухнуть на матрас и не шевелиться. Предплечье тихо саднило под рукавом и напоминало, что ночь обошлась не бесплатно.

* * *

Когда за Михаилом Алексеевичем щёлкнул замок и шаги его стихли во дворе, Ксюша выдохнула, кажется, впервые за всю ночь. Полночи она просидела в засаде, сжавшись в комок и вздрагивая от каждого шороха, а теперь, когда шпион оказался под замком и дверь заперли на два оборота, ноги у неё сделались ватными. По привычке она пробежалась взглядом по своему вечному списку. Клетка заперта на тяжёлый замок, сейф под стойкой цел, окна закрыты и вытяжка выключена. Всё на местах. Можно спать.

В стационаре горел один дежурный ночник над раковиной, в его тусклом свете единственная раскладушка у стены казалась сейчас пределом мечтаний.

Саня привалился плечом к косяку, сунул руки в карманы и оглядел раскладушку с видом полководца, прикидывающего плацдарм.

— Ну чего, Ксюх, — он качнулся с пятки на носок и подмигнул. — Раскладушечка-то одна. А мы с тобой люди свои, чего ей зря пустовать половиной. В тесноте да не в обиде, верно? Подвинешься чуток, заодно поближе познакомимся, согреемся, ночь-то холодная…

Кровь бросилась Ксюше в лицо так, что обожгло уши. Она поправила очки, выпрямилась во весь свой небольшой рост и отчеканила тем голосом, каким осаживала наглых посетителей, что лезли к врачу без записи и без очереди:

— Шестаков! Совсем сдурел⁈ А ну марш в приёмную! На стульчиках поспишь, защитничек выискался!

— Да я ж по-доброму, — Саня обиженно засопел, подцепил со стула свою куртку и поплёлся к двери. — Культурно предлагаю, между прочим. Вот и делай людям добро. Никакой романтики в этой богадельне.

Дверь за ним притворилась, и в стационаре остались только сонное сопение пациентов да тихое бульканье воды в трубах. Ксюша забралась на раскладушку и натянула одеяло до подбородка. Под бок ей сейчас же пристроилась Шипучка, поджала лапки и заурчала низко, горлово, и от этого урчания по телу растёкся покой.

После такой ночи ей полагалось ворочаться до рассвета, она где-то читала, что испуг и сон плохо уживаются.

А Ксюша лежала в темноте, слушала Шипучкино урчание, и на лице у неё сама собой расползалась глупая счастливая улыбка, и она никак не могла взять в толк, с чего бы.

* * *

Утром я пришёл к девяти, и застал в приёмной картину, какой не постыдился бы и цирк-шапито.