— Но дверь же заперта была…
— Вот это меня и беспокоит больше всего, — я поднялся. — Заперто наглухо, а кто-то ходил. Так не бывает без объяснения. И объяснение мне нужно найти.
До того как строить версии, я решил исключить простое, как вчера учил Денисова. Вышел из хирургии.
— Так. Шестаков и Ксюша. Бросаем всё, обыскиваем клинику. Всю, целиком, от черного хода до вентиляции, — я уже шёл к стационару. — Ищем две вещи. Первое: не пропало ли что. Деньги в сейфе, оборудование, лекарства, бланки. Второе, и это важнее: не остался ли тут кто. Если дверь заперта изнутри, а кто-то ночью ходил, то, может статься, он отсюда и не выходил. Сидит где-нибудь и сейчас. Так что смотрим внимательно, по углам, под столами, в шкафах. Осторожно.
Искали мы основательно, почти час. Я прошёл стационар, заглянул за каждый вольер, проверил купол за ширмой, шкафы с инструментом и кладовку с расходниками. Саня облазил приёмную, подсобку, перевернул всё под стойкой, сунулся даже в короб вентиляции. Ксюша пересчитала бланки, лекарства и сверила сейф. Я проверил пожарный ход изнутри и снаружи, осмотрел замок входной двери, окна, шпингалеты.
Ничего не пропало: сейф в целости, полтора миллиона на месте, бланки Гознака все до единого, оборудование, лекарства, расходники — всё по описи. И никого не нашлось: ни человека в шкафу, ни следов взлома на дверях и окнах, ни царапины на замках. Клиника была пуста и заперта так же надёжно, как ночью. Будто и вправду ничего не было.
— Чисто, Мих, — доложил Саня, отряхивая от пыли колени. — Я везде полазил. Ни души, ничего не тронуто. Может, Ксюхе и правда показалось?
Ксюша виновато сжалась.
Но я смотрел на эту идеальную пустоту, на запертые двери, на нетронутый сейф, и чем чище всё выглядело, тем меньше мне это нравилось. Профессиональный вор, который проникает в наглухо запертое помещение, ничего не берёт и бесследно уходит, пугает сильнее любого громилы с монтировкой. Потому что громила хочет денег, а этот хотел чего-то другого.
— Не показалось, — я обвёл их взглядом. — Ксюша слышала, Шипучка чуяла. Был кто-то. А раз ничего не взял и не наследил, значит, приходил не за деньгами. И вот это мне совсем не нравится.
— А за чем тогда? — спросил Саня.
— Не знаю пока. Осмотреться. Понять, что у нас где лежит. Подготовиться к чему-то. Или, — я понизил голос, хотя посторонних не было, — узнать, что мы прячем.
Ксюша побледнела, метнув взгляд в сторону стационара, где за ширмой стоял купол. Я едва заметно качнул головой, и она прикусила язык.
— Давайте по фактам, — продолжил я. — У нас в сейфе полтора миллиона. В стационаре кое-что, чего быть не должно и что стоит дороже сейфа. А в городе у нас завелось врагов на небольшую армию. Якубс и Флаберович, которым мы испортили заказную статью и которые потом стояли в своём окне с такими лицами, что я их до сих пор помню. Комарова, которая затаилась, но никуда не делась. Я в призраков не верю и в совпадения тоже. Кто-то залез к нам ночью с непонятной целью. И я хочу знать кто.
— И что делать будем? — Денисов подался вперёд.
— Ловить, — я невесело усмехнулся. — Раз он повадился ходить по ночам в запертую клинику, мы его в этой клинике и встретим. Устраиваем засаду. Сегодня же ночью.
День мы дотянули до закрытия в обычном режиме, чтобы со стороны всё выглядело буднично, а вечером, проводив последнего пациента, занялись подготовкой.
Денисов мялся у вешалки, снимая халат, и видно было, что он хочет что-то сказать и не решается. Наконец собрался.
— Михаил Алексеевич. Мужики, — он виновато потёр шею. — Вы только не подумайте чего, я всей душой за засаду и вообще… но у меня сегодня вечером никак. Совсем. У меня свидание. С девушкой. Мы месяц назад договорились, в кои-то веки оба свободны выпали, она ждёт, я обещал. Если сегодня сорву, она меня…
— Кирилл, — я поднял руку, останавливая поток оправданий. — Брось. Свидание — это святое. Иди.
— Точно? — он явно мучился. — Может, я перенесу, дело-то важное…
— Дело важное, а девушка важнее, — отрезал я. — С призраками мы и втроём управимся, тут толпа ни к чему, скорее наоборот. Иди на свидание, причешись только, а то взъерошенный, как из стационара. И не вздумай завтра являться с виноватой рожей, это приказ. Свободен.
Денисов благодарно закивал, повеселел, наскоро попрощался и убежал, на ходу приглаживая волосы. Я проводил его взглядом без тени осуждения. Парень последние недели пахал как проклятый, ни одной жалобы, заслужил вечер для себя.
Остались втроём: я, Саня и Ксюша. Ксюша, переодевшаяся в домашнее, мялась посреди приёмной, и на лице у неё проступало прежнее сомнение.
— Михаил Алексеевич, Саня… — начала она нерешительно. — А вдруг мне всё-таки почудилось? Ну, правда. Вы сейчас из-за моих, может, глюков всю ночь спать не будете, караулить непонятно что. А там пусто окажется, и я опять виноватая выйду. Может, по домам, а?
— Ксюша, — я повернулся к ней. — Слушай меня. Даже если это окажется мышь под полом, сквозняк в трубе или ветка по стеклу, мы всё равно должны знать точно. Неизвестность хуже любого вора. И одну я тебя тут на ночь не оставлю, ни за что, хоть ты тресни. Так что мы остаёмся. Втроём. И разбираемся.
Ксюша посмотрела на меня, и в глазах у неё мелькнула благодарность пополам с виной, но спорить она больше не стала.
Дальше начался спектакль.
Около десяти вечера мы устроили громкие, нарочито шумные проводы. Распахнули входную дверь, и я во весь голос, чтобы слышала вся улица и кто угодно на ней, объявил:
— Всё, по домам! Устал зверски, поехали уже. Ксюша, закрывайся как следует, до завтра!
— До свидания, Михаил Алексеевич! — звонко откликнулась Ксюша. — Саня, пока!
Мы с Саней вышли на крыльцо, потоптались, переговариваясь о всякой ерунде, а за нашими спинами Ксюша демонстративно, с нарочитым лязгом, провернула в замке ключ на два оборота. Для любого наблюдателя картина была однозначной: рабочий день кончился, врач с помощником ушли, девушка заперлась внутри одна.
Мы с Саней неторопливо двинулись по улице, свернули за угол, прошли ещё немного и нырнули в тёмный проулок, огибающий здание сзади.
— Куда мы, Мих? — шёпотом спросил Саня.
— На рабочее место, — я достал из кармана связку ключей и нашёл нужный, потёртый, на отдельном колечке. — Панкратыч после ремонта отдал мне дубликат от пожарного хода. На всякий случай, говорит, мало ли что, я твой арендодатель, должен иметь доступ. Вот и пригодился случай.
Задняя дверь, пожарный выход, пряталась в нише со двора, в темноте, невидимая с улицы. Я вставил ключ, медленно, придерживая, провернул, и дверь подалась почти беззвучно, только петли тихо вздохнули. Мы скользнули внутрь, в тёмный коридорчик, ведущий прямо в стационар, и я так же осторожно запер дверь за собой изнутри.
Ксюша ждала нас в темноте стационара, и когда мы возникли из коридора, едва не подпрыгнула, прижав руку к груди.
— Ой. Это вы. Напугали.
— Свои, свои, — шепнул я. — Всё, теперь тихо. Располагаемся и ждём.
Мы устроились в приёмной, за стойкой регистрации, в самом тёмном углу, откуда просматривалась вся комната, а нас видно не было. Свет не зажигали. Я положил рядом увесистый разводной ключ из ящика с инструментом, на случай, если призрак окажется из плоти и крови. Ксюша прихватила свою стойку для капельниц. Саня вооружился шваброй и страшно этим гордился.
И мы стали ждать.
Ждать в темноте и тишине оказалось делом муторным.
Первый час тянулся бесконечно. Глаза привыкли к полумраку, разбавленному полосой фонарного света из щели в жалюзи, и очертания приёмной проступили: стойка, стулья, кулер. Город за окнами постепенно затихал, шаги и машины на улице редели. В стационаре изредка возились во сне звери. Всё было спокойно. Слишком спокойно.
Второй час давил на нервы сильнее первого. Сидеть неподвижно, вслушиваясь в каждый звук, выматывает почище физической работы. Ксюша рядом со мной то застывала, то нервно перебирала пальцами. Саня держался дольше, чем я ожидал, но к середине второго часа сопение его стало подозрительно ровным, а потом из угла донёсся тихий, переливчатый храп.
