Ненадолго, чтобы смогла заиграть музыка.

Три года назад я продал свою композицию одной французской независимой киностудии, совсем небольшой, и они использовали ее в качестве главной темы в одном из своих фильмов. Композиция стала такой популярной, что большая студия из Голливуда заказала мне еще несколько песен для фильма, который тогда был в производстве, – для фильма, который стал блокбастером. Сразу после такого успеха я выпустил альбом, получивший еще большее признание критиков, а затем и второй – к нему отнеслись уже более прохладно, и все равно, неожиданно для самого себя, я стал своего рода знаменитостью, которую люди фотографируют в ресторанах и на улице и которую приглашают на интервью на каналы с большим охватом. Это была та еще безумная карусель, и я неадекватно реагировал на то, что в мою личную жизнь теперь то и дело кто-то вторгался.

Как оказалось, это только приковало ко мне внимание, ведь теперь, в роли «композитора-плохиша», я становился поводом для новостей. Всем казалось, они нашли во мне какого-то мрачного творца, который запирался один в своей квартире, рвал на себе волосы и что-то строчил на бумаге, а затем нырял в постель к трем супермоделям, которые одновременно его ублажали. Не все в этой картине пустые выдумки, конечно. Хотя в последнее время я как-то подзавязал с творческой частью, но про сексуальные утехи не забывал.

Когда-то секс и алкоголь дарили мне то черное беспамятство, благодаря которому я мог потом выводить ноты. Тогда у меня действительно получалось уходить ото всех и работать днями, иногда неделями, – а теперь пара часов вдохновения – вот и все, на что я мог рассчитывать. Что было некстати, ведь я уже подписал контракт на создание саундтрека. От меня ожидали чего-то невероятного, а заказчиком была самая большая голливудская студия, которой была нужна музыка для фильма, намеченного на следующий год. Да, мне нужно было написать нечто поистине великое, чтобы не давать критикам повода злословить, что мой талант испаряется и что мой первоначальный успех – просто пыль в глаза. Конечно, я сам все это навыдумывал, но оттого ноша не становилась легче.

– Так что, Каллен, что у тебя дальше в планах – теперь, когда ты международная сенсация? – так ко мне обратился парень, который до этого разговаривал с Ларри.

Я бросил на него взгляд. Международная сенсация? Господи боже. Кто вообще так говорит? Да, я получил награду, и я этим гордился. Но почему все вокруг звучали так, будто брали у меня интервью для какой-то статьи?

– А вот и Грегуар из Le Célébrité, – сказал Ларри, кивком указывая на человека, который достал свой телефон и готовился снять руку Шарлен, которая все еще лежала у меня на бедре. Я взглянул на нее, и оказалось, что она улыбалась в камеру, прекрасно зная, что нас снимают для французского таблоида.

Я поднялся, оттолкнув Шарлен, отчего та издала раздраженный писк.

– Дальше в программе – помочиться.

– О, тут у французов есть такое красивое слово – писсуар, – встряла Аннетт.

Я проигнорировал ее, глядя на репортера, который влез в нашу компанию. Ему это не составило большого труда. Большую часть времени я вообще не знал, кто терся около нас.

– Хочешь, пойдем со мной, сфоткаешь мой член, пока я отливаю?

Репортер, казалось, на секунду задумался, не принять ли предложение, но затем покачал головой. Я издал гортанный звук, выражая свое отвращение. Меня закачало, но я все же направился к темному коридору за баром.

«Господи. Я пьян. Слишком».

Я почувствовал, что в кармане у меня завибрировал телефон, и провозился с ним еще минуты, пока не достал, потому что он зацепился за нитку. Наконец я вытащил его, сощурился и увидел лицо Ника, но тут его переключило на автоответчик, и он исчез с экрана. Наверное, он звонил, чтобы поздравить меня с наградой. Я остановился в коридоре, пока значок не показал, что у меня было новое голосовое сообщение. Когда я нажал кнопку, чтобы проиграть его, раздался знакомый голос Ника.

Я положил телефон обратно в карман, дав себе слово позвонить попозже. Я знал, что его бы расстроило, увидь он, как я пьяный прячусь в темном коридоре от людей-пустышек, что меня окружали. Людей, которые теперь играли в моей жизни большую роль, чем он, мой самый близкий друг, единственный, кому я действительно доверял.

«Это не настоящий ты, Каллен», – сказал бы он. Но это был настоящий я. Да, настоящий.

Я открыл дверь, но за ней оказалась кладовка со швабрами и моющими средствами. Я закрыл ее и поискал другую или хоть какой-нибудь знак, который бы дал понять, что уборная – это вот тут. Я ничего не находил. Я завернул за угол, заметил дверь в конце коридора и зашел в нее. Это был выход на уличное патио, которое закрыли то ли из-за времени года, то ли из-за позднего часа. Я хотел было идти назад, но решил побыть тут еще немного, вдали от притворного смеха и пустой болтовни. Я хотел просто вздохнуть свободно.

«Береги себя, окей, Каллен?»

И почему в последнее время это казалось такой трудной, почти невозможной задачей? Я подошел к стене, которая опоясывала патио, располагавшееся на крыше. Она была мне по грудь. Я оперся на нее локтями и наклонил шею, запустив пальцы себе в волосы и вдыхая носом прохладный воздух. Я почувствовал себя лучше, не таким пьяным… и не таким раздраженным и злым. Хотя кто его знает, что я действительно чувствовал. Я уже давно бросил надежды понять это. Я просто знал, что я был несчастлив.

Я услышал шум позади себя. Повернувшись, я увидел официантку-брюнетку. Дверь за ней медленно закрылась. Ее глаза расширились, а губы приоткрылись от удивления, потому что она не ожидала тут никого увидеть. Дверь толкнула ее в спину, отчего она слегка вскрикнула и сделала пару шагов вперед.

Какое-то время мы молча смотрели друг на друга через патио. Я изо всех сил старался не шататься.

– Я… эээ… извините, кажется, я не туда свернул. – Я обвел рукой уличное патио, как бы говоря, что это не то место, куда я намеревался попасть. Я надеялся, что она знает английский. Мой-то французский оставлял желать лучшего. По правде говоря, он был просто ужасен.

Она собралась было заговорить, но, кажется, передумала. Она посмотрела на меня еще немного и сказала:

– Я тут, чтобы спасти тебя.

Я нахмурился и оперся о стену. Что-то пронеслось у меня в мозгу – я пытался ухватить эту мысль, но она не давалась.

Она прикусила губу и начала переминаться с ноги на ногу, и я понял, что она, должно быть, пыталась пошутить. Девушкой она была очень робкой, и чувствовала она себя явно некомфортно. Я улыбнулся и поднял одну бровь, слегка усмехаясь.

– Я благодарен за это, но, дорогая, я думаю, с этим ты опоздала.

Она выдохнула, но теперь, когда, казалось бы, неловкий момент был позади, ей не стало легче. Скорее она выглядела… расстроенной.

– Вы что, не увидели табличку? – она кивнула в сторону двери.

Конечно же, видел.

– Я не читаю по-французски.

Она поджала губы.

– Там и французский, и английский.

– Я, наверное, не заметил.

Она вздернула брови, а я медленно двинулся к ней, влекомый силой, которую сам не мог объяснить.

Она не пошевелилась, не дернулась, она даже не выглядела удивленной. Когда я оказался рядом с ней, она снова посмотрела на меня. Во взгляде больше не было разочарования, теперь она смотрела на меня нежно, затаив дыхание. Как будто ожидала, что будет дальше.

– Ты американка, – сказал я, вдруг осознав, что у нее совсем не было акцента.

В ответ она просто кивнула.

Я изучал ее лицо, и с такого расстояния она была уже не просто миловидной, что-то в ней было еще. Кожа ее была гладкой и белоснежной, зато нос ее, заметил я, был припорошен веснушками. Я хотел поцеловать каждую из этих веснушек, провести по ним языком. Я знал, что на вкус они как невинность. Я почти засмеялся от такой мысли. Невинность. С каких это пор меня стала привлекать невинность?