– А дальше никак, – внезапно отрезал Майкл, пожав плечами.

– «Никак» – это не ответ, – заметила Тамара, сверкнув стеклами очков сначала на Майкла, затем на меня, словно призывая вмешаться.

Майкл, тут же смягчив тон, добавил:

– Даже не знаю, что еще вам рассказать… Не интересно дальше. Пойду дров принесу, а то костер потухнет.

Сестры переглянулись. Когда в темноте затихли шаги Майкла, ко мне подсели Ксения и Тамара.

– Матушка, вам не кажется Майкл странным? – почти одновременно спросили обе.

– Майкл – нет. Мне кажется странным его одинокое путешествие с ребенком. Но я не советую торопиться с выводами.

Ксения замялась, а скорая на слова Тамара раздраженно добавила:

– Возможно, Майкл выдает себя не за того, кем хочет казаться. А в наши тревожные времена всякое может быть. А вам, матушка, не следует из монастыря делать странноприимный дом. Плюс ребенок, без матери. Мало того, что и так балаган каждый день с Ангелиной…

Из темноты послышались шаги, звук падающей на землю охапки дров. Тамара, не договорив, поправила сползшие на нос очки, быстро поднялась, пожелала всем спокойной ночи и направилась к своему RV. И тут же пожалела о своем решении: намечающийся интересный разговор пройдет мимо, а расспрашивать Ксению не всегда удобно. Некоторое время Тамара постояла в тени, куда не добирался свет костра и ее не могли видеть, прикидывая, под каким предлогом вернуться. Передумала спать? Как-то совсем глупо. А вот! Забыла футляр от очков! И тут же вернулась, пробубнила про забытый футляр и уселась на свое место.

Вернулась и Ангелина, сообщив, что Даниил спит, а ей самой не спится, и она хочет еще погреться у костра. Упоминание о мальчике дало возможность мне задать еще один важный вопрос.

– Михаил, не сочтите за дерзость… Я хотела бы спросить про маму Даниила. Где она?

Майкл молча пошевелил палкой угли в костре, показывая свое нежелание отвечать. Табуретка, с которой он декламировал стихи, была задвинута в угол. Он понимал, что ситуация сложилась скользкая, надо как-то выкручиваться без грубого вранья, и в то же время приемлемо для монахинь. Ведь пока он рассчитывал ехать с ними, а дальше – по ситуации.

– Мне почти сорок три, и я привык свои проблемы решать сам, – огрызнулся Майкл, но тут же осекся. Было ошибкой показывать агрессию и настраивать монахинь против себя. Чего доброго, попросят удалиться. – Простите. Мама Даниила в Денвере, и мы с ней расстались. Развод – болезненная тема, – тут же попытался он оправдаться.

– Она в курсе, где вы? – осторожно спросила я, понимая, что наступаю на самое опасное место.

Майкл снова пошевелил горящие головешки, поморщился, подкинул свежих дров.

– Она устраивает свою личную жизнь. Матушки-сестры, я очень благодарен, что вы приняли меня без лишних разговоров. Мы с вами уже больше недели вместе и прошли долгий путь. Если короче… и вам надо знать, то мы… Что ж, вы и так знаете, что происходило кругом в последнее время. Вакханалия с сопротивлением и нежелательным родством… Вы понимаете, к чему я. Когда это все только начиналось, пока гайки не закрутили всерьез, мы старались смотреть на происходящее сквозь пальцы, надеялись – пройдет, рассосется. А потом подписания всяких соглашений с толерантностью. Меня это не коснулось: я сам на себя работаю и с унитазами соглашения не подписываю. А за жену в госпитале крепко взялись: давайте, мол, подписывайте, иначе с работы выпрем. Ну, она и подписала, думала отстанут, а они еще сильнее давят: давай, мол, кто муж у тебя? А я боялся, что меня признают сопротивленцем, потому что я в церковь сопротивленческую ходил. Но я еще не поражен в правах. Такие дела. Понимаете? А церковь наша ни геев, ни этих, как их, трансгендеров не венчает и вообще все это дерьмо не признает. Думаю, что им скоро кислород перекроют.

– А можно ближе к делу? – вмешалась Тамара, видя, что Майкла понесло в другую сторону. Случайно или намеренно – не важно, она все равно не даст никому задурить ей голову.

– Ближе к делу? Тогда они давай на жену мою давить: либо от мужа бумагу несешь, либо уволим нахрен. Ну, она и сдалась. Пришла как-то ко мне, говорит: либо подписывай, либо мы расстаемся с нежелательным родством. Я типа работу бросить не могу. Любимая работа у нее. Я ей: пошла ты знаешь куда? В общем, мы расстались, Даниил с матерью остался, но я мог сына видеть. А этой весной она просит меня сына взять на каникулы: мол, замуж собралась, надо ей там подготовить что-то. Я обрадовался, вот, думал, в монастырь на Пасху съездим, а потом я с ней поговорю, может, она согласится, чтобы сын у меня жил.

– Но ведь вы решили идти с нами на север? И рано или поздно… – я опять не договорила.

– Верно! Во-первых, первые две недели жена не будет волноваться. Во-вторых, я уже решил: мы не вернемся. Еще до событий с вами я принял решение. Продал свой рабочий минивэн, добавил чуток от накоплений и купил этот пикап-трак. Так что мы с Даниилом не собирались возвращаться, я думал: побудем в монастыре, а потом решим, куда двинуть. Вот и двинули с вами.

– Да, но Даниил разве не будет скучать по матери? И она тоже? Майкл, поймите правильно. Ваша бывшая жена подаст в розыск, вы станете уголовным преступником, как сопротивленец, увезший ребенка. Это если юридически смотреть. А с моральной точки зрения вы увезли от матери дитя, лишили ее ребенка. Какие страдания вы причините и ей, и своему сыну тоже? Даниил же рано или поздно начнет проситься к матери…

Майкл опять оборвал меня на полуслове:

– Не хочу я сына в этот разврат выпускать! Не хочу! У него и так в школе сейчас чего только нет. Я хочу, чтобы ребенок мой в благочестии рос.

– Хорошо, Майкл, давайте поговорим об этом завтра с глазу на глаз, – предложила я, чувствуя, что разговор зашел в тупик.

После экспрессивной реплики Майкла у костра повисло неловкое молчание. Нужно было либо расходиться с испорченным настроением, либо спасать ситуацию. А ведь вечер так замечательно начался, и я почувствовала себя прескверно. Я не стала бы устраивать Майклу столь прямой допрос, но Тамара с Ксенией умело подтолкнули меня к этому.

Ксения, поняв, что не очень корректно вмешалась в разговор, поспешила перевести тему.

– Мне кажется, – начала она, – что мы пришли к катастрофе, став сопротивленцами и изгоями, потому что сами допустили ее. Начиналось все с малого. Вспомните, как было еще, скажем, сорок лет назад. В то время почти все западные церкви признали содомский грех вариантом нормы культуры, морали и даже нравственности. Они не призывали содомитов к покаянию и изменению своей жизни, они распахнули двери своих церквей, сказав, что хотят видеть их в своих собраниях такими, какие они есть. Они продемонстрировали не только нейтральное отношение к греху, но и одобрение его, и распространили мысль о том, что сам Христос принимает этих нераскаявшихся грешников. Не зовет их к себе покаявшимися и очистившимися, а принимает их как есть и благословляет их жизненный выбор, не имея права на осуждение греха. В знак этого многие христианские церкви повесили на своих дверях радужные флаги. С них все и началось. Это как в поговорке: дай палец – откусят по локоть. Вот они и пошли локти выкручивать, – Ксения говорила почти без остановок, как будто читала лекцию в привычной манере начитанного человека, работавшего в общественном комьюнити.

– Ксения, ну при чем здесь содомиты и флаги? Разве в них дело было? – вставила Тамара, которая давно уже кипела и хотела выпустить пар, попыхтеть на злобу дня, поняв, что тема с Майклом деликатно прикрыта.

– Тоже немного не соглашусь, – добавила и я. – Хотя вы, Ксения, правильно сказали: началось с попытки усидеть на двух стульях. С одной стороны, мы хотим комфортно жить и договариваться с миром, с другой – хотим быть христианами. А признание содомии нормой было лишь индикатором состояния общества и всех христиан в целом. Дело было в самом обществе и его выборе в сторону зла. И оказалось очередной ловушкой. Вечный принцип сатаны – разделять и властвовать.