Цзисин мотнул головой.

– Хорошо, поговорить мы поговорили. Намерения Неба интересуют меня не особо. Если ты и вправду тот, за кого себя выдаешь, продемонстрируй, на что способен.

– Си-сунь, ты же понимаешь, что я монах, а не заклинатель, – с легкой укоризной отозвался Ючжэнь. – Как я тебе что-то продемонстрирую, если у меня при себе нет ни фучэнь[39], ни талисманов, ни благовоний?

Невысказанное «и если ты так упорно не хочешь мне верить?» повисло в воздухе.

– Ты уже явно не просто монах, если полторы тысячи лет провел неизвестно где и, судя по всему, не изменился. Где ты был? Что случилось? Ты упоминал, что спал, но этот сон явно не был обычным.

– Ты ведь знаешь, что заклинателей называют бессмертными не просто так? Если они посвящали свою жизнь исключительно совершенствованию, оставляли все мирское и уходили говорить с богами, то срок их жизни удлинялся неимоверно. Вот и у меня вышло примерно так.

– Да, они уходили, но, подозреваю, переставали при этом быть людьми. Я, может, и не биолог, но какое тело продержится даже пару сотен лет? Значит, ты тоже не совсем человек. Значит, что-то да можешь.

Ючжэнь заметно погрустнел:

– Пожалуй, так и есть. Меня учили, что каждый монах должен стремиться к тому, чтобы с помощью духовного и физического совершенствования преодолеть все страсти и желания, достигнуть просветления и приобщиться к дао. И вот я освободился от того, кто я есть, но стал ли я тем, кем могу быть?[40] И кем я стал в действительности?

– Покажи мне! – потребовал Цзисин. – Покажи, чем отличаешься от человека!

– Ты и правда этого хочешь? – тихо спросил Ючжэнь, и печаль словно наполнила каждую черту его лица. Собственная нечеловеческая природа будто причиняла ему ощутимую боль, но у Цзисина не было сил на жалость. Он словно чувствовал: то, что произойдет сейчас, может изменить все.

– Хочу. Хочу проверить.

«И поверить».

– Наверное, я не тот предок, которого тебе хотелось бы видеть, и не тот, кто мог бы тебе помочь, – непонятно ответил Ючжэнь, осмотрелся и внезапно направился к гуциню, который до того реставрировал Цзисин. Постоял немного, глядя на него, потом простер руку над корпусом и негромко проговорил:

– Именем Шуйлуна[41], пусть все станет как было.

Гуцинь окутало слабое сияние, контуры инструмента размылись, он весь подернулся рябью и… Цзисин заморгал, думая, что ему чудится, но нет: на столе стоял совершенно целый гуцинь. Были на месте хучжэнь и струны, которые он лично снял перед работой; корпус сиял свежим лаком, и на изгибах будто проскакивали цветные искры.

Даже если бы Ючжэнь захотел, он не смог бы найти доказательства лучше. Не пришло никакого осознания, не разверзлись небеса, но Цзисин достаточно изучал историю и общался с заклинателями, чтобы знать: не существует известного способа починить инструмент чарами. Будь это возможным, не потребовалась бы никакая реставрация.

А значит, Ючжэнь не лгал.

Цзисин на негнущихся ногах добрался до стола, осторожно тронул гуцинь. Гладкий лак, теплое дерево под пальцами, тонкое звучание струн убедили его в том, что это не иллюзия.

– Как… как ты сделал это? – с трудом выдавил он. Горло перехватило железной рукой. Неужели действительно?.. Неужели это – Белый монах? Его предок?..

Ючжэнь улыбнулся без капли радости:

– Ты верно сказал, что я не совсем человек. Кто я теперь, я и сам не знаю. – Он легко, едва-едва касаясь, тронул струны, и они издали чистый, глубокий звук. – Я просто вернул его к той форме, в которой он был изначально. Вернул его в начало пути. Теперь он снова может петь.

В начало пути? Снова может петь?..

Ху-гэ…

У Цзисина потемнело в глазах. Ноги подкосились, и он упал на колени, схватил Ючжэня за полы одеяния, призрачные, выскальзывающие из рук, будто припал к статуе божества. Молились же ему люди, был же культ… А если, если?..

– Ючжэнь… Господин бессмертный?.. А можно ли… Можно ли так вернуть человека? Ты можешь сделать так с человеком? Я был неправ, я… Я должен был сразу поверить тебе, я не должен был тебя проверять, и если ты… и если ты можешь, я готов… Тебе нужна жертва? Или плата? Я что угодно сделаю, я что угодно достану! Я клянусь! – голос сломался, в глазах стало мокро и горячо. Все исчезло – сомнения, злость, тревога, осталось только звенящее, ослепляющее, слишком огромное для него чувство, неспособное вместиться во вмиг ослабевшее тело.

А если это Ючжэнь его испытывал? А если он сам упустил свой шанс – посмеялся, не поверил? Если?..

– Прости, Си-сунь, – сказал Ючжэнь мягко и осторожно, невесомо касаясь его волос, и Цзисин понял, что услышит, прежде чем тот вновь открыл рот. – С человеком так не получится. Если он погиб, то душа его давно отлетела в Небесные сады. Гуцинь не был мертв, его суть осталась неизменной даже в поврежденной оболочке, а человека после смерти уже нет на земле.

Его не испытывали – Ючжэнь не был таким.

Ему просто не могли помочь.

Когда надежду дарят и отнимают, пусть и спустя всего пару ударов сердца, – это хуже новостей о смерти. Смерть окончательна. Смерть не оставляет вариантов. Но стоит на мгновение поддаться надежде и забыть… Чувствуя, как в горле встает кипящий, перекрывающий дыхание ком, Цзисин неловко дернулся, отшатнулся, пытаясь встать и уйти – куда угодно, в коридор, на кухню, на улицу, на другой конец города, лишь бы не дать постороннему стать свидетелем своей боли, которую, видимо, не удалось ни прожить, ни изжить. Он мог сыграть мелодию сотню, тысячу, десять тысяч раз, он мог играть ее бесконечно, бесконечно мог лежать лицом к стене, сжавшись на полу своей темной квартиры, бесконечно натягивать на лицо улыбку, бесконечно отбривать знакомых уверенным «все в порядке», бесконечно… Боль тоже была бесконечна. Боль – и плывущая перед глазами мокрая мутная чернота. Он зажмурился, сдерживая жгущие веки слезы, оттолкнул протянувшуюся к нему руку, но Ючжэнь не пустил, удержал его, сам присел возле.

– Не надо, не закрывайся. Не запирай свою боль, – тихо сказал он, бережно придерживая Цзисина за плечи.

Эта бережность – незнакомая, незаслуженная после его грубости и допроса – доломала что-то внутри. Цзисин вдохнул – и разрыдался. Он плакал, почти не осознавая этого, уткнувшись в колени Ючжэня, в мягкую, белоснежную, траурную ткань, а Ючжэнь все так же придерживал его за плечи, не прижимая к себе, но словно защищая от всего мира.

– Поплачь, тебе станет легче, – звучал его спокойный голос, четкий и слышимый даже сквозь шум в ушах. – Ты просто человек, все мы просто люди. Я понимаю тебя, я тоже многое потерял. Твоя рана закроется, ты забудешь о боли – не сегодня, но так будет. Поверь мне, я видел, я знаю… Пусть твою боль унесет Небесная река, на берегу которой ты однажды обретешь все потерянное.

Цзисин уже оплакивал Тяньху – оплакивал не раз, скованный одиночеством своего дома, пряча скорбь от семьи, заказчиков, редких собеседников и коллег, но боль не утихала. Не утихла и теперь: пролитые на чужие колени слезы не принесли смирения, но облегчение – зыбкое, ненадежное – расползлось в груди, как расползлись по светлым одеждам влажные пятна.

Пятна высохнут, и вернется боль, но здесь, на короткие, призрачные мгновения он смог вздохнуть свободнее.

Наконец поток слез стал иссякать. С трудом пошевелившись, Цзисин сел прямо на полу. Ючжэнь деликатно отстранился и подобрал под себя ноги, руки сложил на коленях.

– Хорошо, предположим, я тебе верю, – выговорил Цзисин, когда более-менее убедился в том, что совладает с голосом. Благодарить он не стал, вновь извиняться – тоже. Да и по виду Ючжэня непохоже было, что он ждет того или другого. – Ты доказал мне, что ты Си Ючжэнь. Что дальше?

– Давай попробуем разобраться, зачем все-таки ты меня позвал, – отозвался Ючжэнь с почти не раздражающей теперь безмятежностью. – Понятно, что ты сделал это неосознанно, но чем я могу помочь, раз все равно уже здесь?