Тут как раз с покорностью бедной родственницы, низведенной до положения прислуги, Гаспарина принесла госпоже Кампардон кофе. Она помогла кузине приподняться, подложила под спину подушки и подала завтрак на небольшом подносе, покрытом салфеткой. И та, полулежа на отделанном кружевами белье в вышитой ночной блузе, с аппетитом поела. Госпожа Кампардон выглядела очень свежей, даже как будто помолодевшей, и очень хорошенькой с этой белоснежной кожей и светлыми спутанными кудряшками.

– Нет, с желудком все в порядке, моя болезнь не в желудке, – повторяла она, обмакивая в кофе ломтики хлеба.

В чашку упали две слезинки, и Гаспарина ворчливо сказала:

– Если ты будешь плакать, я позову Ашиля… Чем ты недовольна? Разве ты здесь не королева?

Госпожа Кампардон покончила с завтраком; оставшись вдвоем с Октавом, она успокоилась. Из кокетства Роза снова заговорила о смерти, но на сей раз бархатистым веселым голосом женщины, которая утром нежится в теплой постели. Господи, она все-таки умрет, когда настанет ее черед; хотя близкие правы, она вовсе не чувствует себя несчастной и может позволить себе жить, ведь они избавляют ее от стольких тягот жизни. И она опять погрузилась в свое бесполое самолюбование идола.

Заметив, что молодой человек встает, Роза добавила:

– Заходите почаще, договорились?.. Развлекайтесь, не слишком грустите на этих похоронах. Почти каждый день кто-то умирает, к этому надо привыкнуть.

На той же площадке, у госпожи Жюзер, дверь Октаву открыла Луиза, молоденькая служанка. Она проводила его в гостиную, некоторое время, хихикая, поглядывала на него, а затем сообщила, что хозяйка заканчивает свой туалет. Впрочем, тут же появилась и сама госпожа Жюзер, одетая во все черное; в трауре она выглядела еще более гибкой и изящной.

– Я была уверена, что нынче утром вы придете, – удрученно вздохнула она. – Я всю ночь в бреду видела вас… Невозможно уснуть, понимаете, когда в доме покойник.

И она призналась, что ночью трижды вставала, чтобы заглянуть под кровать.

– Надо было позвать меня, – дерзко пошутил молодой человек. – Вдвоем в постели не страшно.

Она очаровательно смутилась:

– Замолчите, это скверно!

И приложила ладонь к его губам. Разумеется, ему пришлось поцеловать ее ручку. Тогда, смеясь, будто ей щекотно, она растопырила пальцы. Однако возбужденный этой игрой Октав попытался идти дальше. Он схватил ее, прижал к своей груди, она даже не попыталась высвободиться, и он выдохнул ей на ухо:

– Но почему же вы не хотите?

– О, во всяком случае, не сегодня!

– Почему не сегодня?

– Но с этим покойником там, внизу… Нет-нет, я не смогу.

Он еще сильнее стиснул ее в объятиях, она не вырывалась. Жаркое дыхание обжигало лица.

– Так когда же? Завтра?

– Никогда.

– Но ведь вы свободны, ваш муж повел себя столь дурно, что вы ничем ему не обязаны… А? Или вы опасаетесь забеременеть?

– Нет, я не могу иметь детей, так сказали врачи.

– Если так, и нет никакого серьезного препятствия, было бы глупо…

И он попытался овладеть ею. Очень гибкая, она выскользнула из его объятий. Затем сама обняла его так, что он не мог шевельнуться, и своим бархатным голосом прошептала:

– Все, что угодно, только не это!.. Слышите, это – никогда! Никогда! Я скорее умру… Я так решила, господи! Я поклялась перед Богом; впрочем, вам об этом знать не обязательно… Неужели вы столь же грубы, как другие мужчины, которых ничто не удовлетворит, если им кое в чем отказать. Однако вы мне очень нравитесь. Все, что угодно, только не это, ангел мой!

Она покорялась, позволяла ему самые смелые и интимные ласки, с неистовой силой отталкивая его, только когда он пытался перейти к запретному действию. И было в ее упорстве что-то от иезуитской сдержанности, страх исповедальни, уверенность в отпущении мелких грехов и боязнь слишком сурового порицания духовника за большой. Были и другие чувства, в которых она не признавалась, поставленные на одну ступень честь и самоуважение, кокетливое желание постоянно держать при себе мужчин и никогда не давать им удовлетворения, утонченное собственное наслаждение, которое она испытывала, позволяя мужчинам осыпать всю себя поцелуями и не допуская высшего блаженства. Она полагала, что это лучше, упорствовала в своем мнении; с тех пор как ее подло бросил муж, ни один мужчина не мог похвастаться, что обладал ею. Она оставалась порядочной женщиной!

– Да, сударь, ни один! Да, я могу ходить с высоко поднятой головой! Сколько бедняжек в моем положении повели бы себя дурно! – Она с нежностью отстранила его и поднялась с кушетки. – Оставьте меня… Я слишком взбудоражена присутствием покойника там, внизу. Мне кажется, весь дом это ощущает.

Впрочем, приближалось время похорон. Госпоже Жюзер хотелось пойти в церковь прежде, чем станут выносить, чтобы не видеть всей этой мрачной кухни. Но, провожая Октава, она вспомнила, что говорила ему о своем ликере; она заставила его воротиться и сама принесла две рюмки и бутылку. Это оказался очень сладкий густой напиток с цветочным ароматом. Когда она пригубила, на ее лице появилось выражение сладкой истомы, как у маленькой лакомки. Она могла бы питаться одним сахаром, сласти с ароматами ванили и розы будоражили ее, как ласка.

– Это нас подкрепит, – сказала она.

В прихожей, когда он поцеловал ее, она закрыла глаза. Их сладкие губы таяли, будто леденец.

Было почти одиннадцать. Тело еще не перенесли вниз для прощания, потому что служащие похоронной конторы, подвыпив по соседству у виноторговца, все никак не могли справиться с траурными драпировками. Из любопытства Октав пошел посмотреть. Арку уже перегородили широким черным полотнищем, но декораторам еще предстояло закрепить дверные портьеры. Возле дома, на тротуаре, глазели по сторонам и болтали служанки; а Ипполит в глубоком трауре с важным видом торопил работы.

– Да, сударыня, – говорила Лиза худой женщине, вдове, уже с неделю служившей у Валери, – это ей никак не поможет… Вся округа знает ее историю. Чтобы быть уверенной, что ей достанется доля в наследстве старика, она прижила этого ребенка с одним мясником с улицы Сент-Анн, потому что муж должен был со дня на день помереть… Но вот муж еще живехонек, а старик-то ушел. Видали? Здорово она преуспела со своим сопливым мальчонкой!

Вдова брезгливо кивала:

– И поделом! Это ей за ее непристойное поведение… Ни за что у нее не останусь! Нынче утром я потребовала расчет за неделю. Если бы этот маленький изверг Камиль не умудрялся какать прямо у меня в кухне!

Но Лиза уже убежала расспросить Жюли, которая спустилась, чтобы передать Ипполиту какое-то распоряжение. Затем через несколько минут она снова вернулась к служанке Валери.

– В этом темном деле никто ничего не понимает. Мне кажется, ваша хозяйка могла бы не заводить ребеночка, а прежде дать муженьку издохнуть. Потому что, говорят, они там, наверху, все еще ищут старикову кубышку… Кухарка говорит, что они там все сами не свои и лица у них такие, будто еще до вечера они передерутся.

Подошла Адель с маслом на четыре су, спрятанным под передник, потому что госпожа Жоссеран велела ей никогда не показывать купленной провизии. Лиза захотела посмотреть, а потом злобно обозвала ее дурехой. Стоило ли спускаться ради масла на четыре су! Ну уж нет, она бы заставила своих скупердяев получше ее кормить, иначе она бы сама наедалась прежде них; да-да, маслом, сахаром, мясом – вообще всем. Вот уже некоторое время другие служанки исподволь подталкивали Адель к бунту. И она уже начала поддаваться. Девушка отломила кусочек масла и тотчас съела его, без хлеба, чтобы не выглядеть перед ними трусихой.

– Может, поднимемся? – спросила она.

– Нет, – ответила вдова, – я хочу посмотреть, как его понесут. Ради этого я отложила одно поручение.

– Я тоже, – подхватила Лиза. – Говорят, он страшно тяжелый. Если они его уронят на своей роскошной лестнице, то-то будет убытка!

– А я поднимусь, лучше мне его не видеть, – продолжала Адель. – Вот уж спасибо! Чтобы мне снова, как в прошлую ночь, снилось, будто он волочит меня за ноги и мелет всякую чушь, что, мол, от меня одна грязь.