– Подождем до завтра, не так ли? – сказала она. – Вы под каким-нибудь предлогом пришлете ко мне Берту; я позову Валери, а уж они сообщат моим братьям… Ах, бедные, пусть уж они эту ночь поспят спокойно! Довольно и нас двоих для бдения подле больного.

И Клотильда с мужем остались одни возле умирающего, от хрипов которого, казалось, содрогался воздух в спальне.

XI

Когда на следующий день, в восемь утра, Октав спустился из своей комнаты, он был сильно удивлен тем, что весь дом в курсе вчерашнего удара и безнадежного состояния домовладельца. Впрочем, сам больной никого не интересовал: все обсуждали судьбу его наследства.

Пишоны пили шоколад в своей маленькой столовой. Жюль окликнул Октава:

– Подумайте только, какая суета начнется, если он так и умрет! Чего мы только не насмотримся… Завещание есть, вы не знаете?

Не отвечая, молодой человек поинтересовался, кто принес новость. Мари узнала об этом от владелицы булочной; хотя благодаря прислуге слух уже и так разнесся по этажам и даже по всей улице. Мари шлепнула Лилит, окунувшую пальцы в чашку с шоколадом, и сказала:

– Ох уж эти деньги!.. Вот бы он позаботился оставить нам по одному су с каждых пяти франков. Так нет же, можно не беспокоиться! – И крикнула вслед уже уходившему Октаву: – Я прочла ваши книги, господин Муре… Не желаете забрать?

Октав уже торопливо сбегал по лестнице: молодой человек вспомнил, что пообещал госпоже Дюверье прислать к ней Берту прежде, чем кто-нибудь разболтает новость. На четвертом этаже он столкнулся с выходившим из квартиры Кампардоном.

– Стало быть, – сказал тот, – ваш хозяин получает наследство. Мне тут такого порассказали: будто бы у старика почти шестьсот тысяч франков плюс этот дом… Еще бы! У Дюверье он ничего не тратил, да и в вывезенной из Версаля кубышке у него оставалось прилично, это еще если не считать двадцати с чем-то тысяч франков дохода с жильцов… Каково, а? Завидный куш, особенно всего на троих!

Продолжая говорить, он спускался вслед за Октавом. Но на третьем этаже они повстречались с госпожой Жюзер, которая возвращалась с улицы, куда вышла глянуть, чем же занимается по утрам ее юная служанка Луиза – отправится за молоком, и ищи-свищи! Конечно же, госпожа Жюзер оказалась очень хорошо осведомлена и мгновенно включилась в беседу.

– Никто не знает, как он распорядился, – прошептала она со свойственной ей кротостью. – Как бы чего не вышло…

– Пустое! – весело возразил архитектор. – Я был бы не прочь оказаться на их месте. Это не затянется… Делят все на три равные части, каждый берет свою – и прости-прощай!

Госпожа Жюзер перегнулась через перила, подняла голову, убедилась, что на лестнице пусто, и, понизив голос, наконец произнесла:

– А что, если они не найдут того, чего ожидают?.. Об этом поговаривают…

Архитектор вытаращил глаза. Потом пожал плечами. Да бросьте! Выдумки! Папаша Вабр был старый скряга, который хранил свои сбережения в чулке. И Кампардон двинулся дальше, потому что у него была назначена встреча с аббатом Модюи в церкви Святого Роха.

– Моя жена на вас жалуется, – уже спустившись на три ступеньки и обернувшись, бросил он Октаву. – Вы уж заходите время от времени поболтать с ней.

– А мною вы и вовсе пренебрегаете! – подхватила госпожа Жюзер. – Я-то думала, что хоть немножко вам нравлюсь… Когда вы придете, я угощу вас ликером с островов – о, это что-то дивное!

Октав пообещал как-нибудь заглянуть и поспешил в вестибюль. Но прежде чем добраться до выходившей под арку маленькой двери магазина, ему пришлось еще миновать стайку служанок, которые уже делили состояние умирающего. Столько-то госпоже Клотильде, столько-то господину Огюсту. Столько-то господину Теофилю. Клеманс решительно называла суммы; они были ей прекрасно известны, потому что она слышала об этом от Ипполита, а тот видел деньги в ящике бюро. Впрочем, Жюли с ней не соглашалась. Лиза рассказывала, как ее первый хозяин, совсем старик, ловко околпачил ее:

– Помер и даже грязного белья не оставил.

Разинув рот и безвольно свесив руки, Адель слушала эти сказки о наследстве и представляла себе высокие столбики пятифранковых монет, рассыпающиеся прямо у нее перед глазами. А рядом, стоя на тротуаре, Гур со степенным видом беседовал с хозяином лавки канцелярских товаров. Для него владелец дома уже не существовал.

– Я, к примеру, – говорил он, – хочу знать, кто получит дом… Они все поделят, прекрасно! Но дом-то они не могут разрезать на три части.

Октав наконец вошел в магазин. Первой, кого он увидел, оказалась сидевшая за кассой госпожа Жоссеран, уже причесанная, подкрашенная, затянутая и во всеоружии. Рядом с ней Берта, в очаровательном утреннем пеньюаре, явно спустившаяся в спешке, выглядела очень взволнованной. Заметив Октава, они умолкли, а госпожа Жоссеран грозно взглянула на него.

– Так-то, сударь, – сказала она, – вы преданы своим хозяевам?.. Вы столковались с недругами моей дочери.

Октав хотел оправдаться, рассказать, как было дело. Но мамаша не дала ему даже рта раскрыть, обличила его в том, что он провел ночь с Дюверье в поисках завещания, чтобы вписать туда что-то. Не понимая, какой ему в этом интерес, молодой человек рассмеялся, а она подхватила:

– Да уж, какой интерес… Одним словом, сударь, вам следовало незамедлительно предупредить нас, поскольку Господу было угодно сделать вас свидетелем несчастья. Подумать только, что, если бы не я, моя дочь до сих пор ничего не знала бы! Да ее обобрали бы до нитки, если бы я, едва прослышав об этом, вихрем не слетела по лестнице… Э-э-э, ваш интерес, ваш интерес, сударь, как знать? Даром что госпожа Дюверье изрядно увяла, однако еще найдутся не слишком разборчивые люди, которые польстятся на нее.

– Ах, мама! – сказала Берта. – Клотильда такая порядочная женщина!

Но госпожа Жоссеран только недовольно пожала плечами:

– Оставь, пожалуйста! Ты прекрасно знаешь, что ради денег люди способны на все!

Октаву пришлось рассказать им, как случился удар. Женщины то и дело переглядывались: можно не сомневаться, заметила мать, что старику помогли. Клотильда слишком добра, если захотела избавить семью от лишних волнений! В конце концов они позволили молодому человеку взяться за работу, хотя его роль в этой истории по-прежнему вызывала у них некоторые сомнения. Дамы продолжали оживленно беседовать.

– И кто теперь выплатит прописанные в брачном контракте пятьдесят тысяч франков? – сказала госпожа Жоссеран. – Он в могиле, так что потом ищи-свищи, не так ли?

– Ах, эти пятьдесят тысяч франков! – смущенно пробормотала Берта. – Ты ведь знаешь, что он, так же как и вы, должен был давать по десять тысяч франков каждые полгода… Срок еще не вышел, лучше подождать.

– Подождать! Может, еще подождать, пока он не встанет из гроба, чтобы принести их тебе!.. Вот дуреха, или ты хочешь, чтобы тебя ограбили!.. Нет, нет и нет! Ты немедленно потребуешь их из наследства. Мы-то все, слава богу, живы! Никто не знает, выплатим мы или не выплатим; но уж коли он умер, пусть заплатит.

И она заставила дочь поклясться, что та не уступит, – ведь сама она никогда никому не давала права считать себя бестолковой. Госпожа Жоссеран все больше входила в раж, однако не забывала время от времени прислушиваться к тому, что происходит у Дюверье наверху, на втором этаже. Спальня старика располагалась как раз над ее головой. Разумеется, едва она сообщила зятю о несчастье, Огюст тотчас поднялся к отцу. Но это ее не успокаивало, все ее мысли были там, она уже предвидела самые коварные интриги.

– Ступай же туда! – наконец не выдержала она. – Огюст такой податливый, как бы они не обвели его вокруг пальца!

Берта повиновалась. Раскладывая товар, Октав прислушивался к их разговору. Оставшись наедине с госпожой Жоссеран, которая как раз собралась уходить, он, в надежде на выходной день, спросил ее, не будет ли уместно закрыть магазин.

– Это еще зачем? Подождите, старик пока не умер. Не стоит упускать прибыль.