– А креветки-то, креветки!
Все четверо переглянулись и захихикали. Вдали от семейных забот эти насытившиеся господа с лоснящимися лицами самозабвенно и неторопливо предались процессу пищеварения. Ужин стоил немалых денег, и они эгоистично радовались, что им ни с кем не пришлось делиться, рядом не оказалось ни одной девицы, которая могла бы злоупотребить их разнеженным состоянием. Они расстегнулись, навалились сытыми животами на стол и, полузакрыв глаза, поначалу даже уклонялись от беседы, чтобы в одиночку смаковать свое наслаждение. Однако вскоре, осознавая себя свободными и радуясь отсутствию особ противоположного пола, облокотились о стол и, сблизив раскрасневшиеся лица, увлеклись нескончаемым разговором о женщинах.
– Я, признаюсь, ими пресытился, – заявил дядюшка Башляр. – Самое драгоценное – это добродетель.
Дюверье согласно кивнул.
– И распрощался с наслаждениями… О да, скажу честно, я истаскался. К примеру, на улице Годо-де-Моруа я их всех знаю. Блондинок, брюнеток, рыженьких… к слову сказать, некоторые – не многие – прекрасно сложены… Есть еще, да вы и сами знаете, грязные притоны, вроде меблирашек на Монмартре, или глухие тупики в моем квартале, где встречаются поразительные женщины, да, уродливые, но что они с вами вытворяют…
– Да что вы все о девках! – надменным тоном перебил его Трюбло. – Не понимаю!.. Они никогда не оправдывают наших затрат.
Этот пикантный разговор приятно беспокоил Дюверье. Он маленькими глотками смаковал кюммель, а по его непроницаемому лицу порой пробегали судороги сладострастия.
– Что до меня, – промолвил он, – то я порок не приемлю. Он вызывает у меня негодование… Надеюсь, вы со мной согласитесь: любить женщину – это уважать ее. Для меня было бы немыслимо сблизиться с одной из этих несчастных, разумеется, если только она не встала на путь раскаяния и ее можно было бы вытащить из греха и вернуть к честной жизни. У любви нет и не может быть более благородного предназначения… Иными словами, возлюбленная видится мне, как вы понимаете, только порядочной женщиной. Перед такой, что уж говорить, я не нашел бы в себе сил устоять.
– Да видал я этих порядочных возлюбленных! – воскликнул Башляр. – Они еще несноснее других; да вдобавок шлюхи! Бойкие бабенки, которые напропалую гуляют у вас за спиной, так что того и гляди еще какой-нибудь болезнью вас одарят!.. Взять, к примеру, мою последнюю, вроде бы приличная дамочка – я познакомился с ней у входа в церковь. Арендую я ей, значит, в Терне модную лавочку – чтобы обеспечить ей положение в обществе; однако торговля ни с места. Так вот, сударь, поверите ли, она со всей улицей спала.
Гелен ухмылялся; его рыжие волосы были взъерошены сильнее обычного, от жара свечей по лбу стекал пот. Посасывая сигару, он проворчал:
– А та высокая из Пасси, из кондитерской лавки… И другая, что снимала комнату внизу, с этими ее подарками для сироток… Или вот капитанская вдова, помните? Она еще демонстрировала рубец от удара саблей у себя на животе… Все они, дядюшка, все до одной наставляли вам нос! Теперь-то, не правда ли, я могу вам это сказать. Так знайте, как-то вечером мне даже пришлось отбиваться от той, что со шрамом от сабельного удара. Она была бы не прочь, да я-то не столь глуп! Никогда не знаешь, до чего могут довести подобные женщины!
Башляр был задет. Однако постарался не выказать обиды и прищурил свои нависшие и постоянно моргающие веки:
– Мальчик мой, да хоть бери их всех. У меня есть кое-что получше.
Однако, довольный, что вызвал всеобщее любопытство, объясниться отказался. И все же его снедало желание проявить нескромность и как-то намекнуть, чтобы позволить сотрапезникам угадать, кто его сокровище.
– Юная девушка, – вымолвил он наконец, – и, слово чести, поистине девушка!
– Это невозможно! – выкрикнул Трюбло. – Таких больше не делают.
– Из хорошей семьи? – поинтересовался Дюверье.
– Лучше не бывает, – заверил дядюшка. – Вообразите существо, целомудренное до нелепости. Чистая удача. И получил-то я ее просто так. Она, разумеется, об этом еще даже не подозревает.
Изумленно слушавший его Гелен в сомнении покачал головой и пробормотал:
– Ну да, знаю-знаю.
– Как? Что ты знаешь? – рассердился Башляр. – Ничего ты не знаешь, мальчик мой; никто ничего не знает… Она только моя. Никто ее не видел. Никто к ней не прикасался… Держи руки подальше! – И, повернувшись к Дюверье, продолжал: – Уж вы-то, сударь, меня поймете, ведь у вас есть сердце. Навещая ее, я прихожу в такое умиление, что даже молодею. Наконец-то у меня появилось славное местечко, где я отдыхаю от всех этих потаскух… И знали бы вы, до чего хорошо она воспитана, как свежа, кожа нежная, словно лепесток, а что за плечи, бедра – не тощие, сударь, а кругленькие и крепенькие, что твой персик!
От прихлынувшей крови красные пятна на лице советника стали еще ярче. Трюбло и Гелен не сводили с дядюшки глаз; от вида его вставной челюсти с чересчур белыми зубами и стекающих с уголков губ струек слюны их обуревало желание отхлестать его по щекам. Как же так! Дядюшка, этот ходячий скелет, старый потаскун, постоянный гость грязных парижских притонов, эта развалина с огромным багровым носом, который один только и устоял между его отвислыми щеками, где-то скрывает невинную девушку с нежной, как цветок, кожей и марает ее своими былыми пороками, прикидываясь впавшим в детство добродушным старым пьяницей!
А тот совсем расчувствовался и, облизнув языком край рюмки, продолжал:
– В конце концов, единственная моя мечта – сделать это дитя счастливой. Но что тут скажешь, у меня растет брюшко, я ей в отцы гожусь… Слово чести! Если найду благонравного парня, отдам ее ему – но только чтобы женился, а не что-нибудь…
– Вы осчастливите двоих! – с волнением прошептал Дюверье.
В тесном кабинете становилось душно. На почерневшей от сигарного пепла скатерти расплывалось липкое пятно шартреза из опрокинутой рюмки. Всем требовалось выйти на свежий воздух.
– Хотите взглянуть на нее? – внезапно спросил дядюшка, поднимаясь.
Собравшиеся вопросительно переглянулись. Бог ты мой, да конечно же, они очень хотят, если только это доставит ему удовольствие. И от мысли, что там, у малютки этого старика, их в завершение вечера ждет волшебный десерт, в их деланом безразличии сквозило сластолюбивое удовлетворение. Дюверье только напомнил, что их ждет Кларисса. Однако Башляр, который после своего предложения сильно побледнел и разволновался, поклялся, что они даже не присядут; господа только глянут на нее и незамедлительно уйдут, незамедлительно. Сотрапезники вышли из ресторана и, пока Башляр рассчитывался, некоторое время постояли на бульваре. Когда старик появился, Гелен сделал вид, что не знает, где проживает особа:
– Ну что, дядюшка, вперед! Кстати, в какую нам сторону?
Башляра терзало суетное желание показать Фифи, но он опасался, как бы ее у него не похитили. Он посуровел. Встревоженно посмотрел налево, затем направо и наконец решительно заявил:
– Нет! Я не хочу.
Он заупрямился, не обращал внимания на шуточки Трюбло и даже не пытался придумать хоть какое-то объяснение своего решения. Пришлось всем направиться к Клариссе. Стояла прекрасная погода, так что в гигиенических целях, для пищеварения, было решено пройтись пешком. Довольно твердо держась на ногах, они двинулись по улице Ришельё, однако так переели, что тротуары показались им чересчур узкими.
Впереди вышагивали Гелен и Трюбло, позади плелись Башляр и Дюверье. Первый клялся второму, что ничуть не сомневается в нем: он показал бы ему свое сокровище, ибо знает советника как человека деликатного; однако – не правда ли? – все же очень неосмотрительно требовать от молодости слишком многого. Дюверье согласно кивал и, в свою очередь, поверил старику свои былые опасения касательно Клариссы. Поначалу он держал своих друзей на расстоянии; затем, когда любовница представила ему исключительные доказательства своей преданности, у советника вошло в привычку принимать приятелей в созданном ею премиленьком уютном уголке. О, что это за женщина! С головой на плечах, с большим сердцем, да вдобавок чуждая всякой грязи! Разумеется, кто-то мог бы упрекнуть ее в прошлых мелких грешках – но в те времена ее никто не направлял; однако, полюбив его, Дюверье, она вернулась к жизни добропорядочной женщины. Всю дорогу по улице Риволи советник все расписывал добродетели Клариссы и никак не умолкал, в то время как дядюшка, обиженный тем, что ему не удается ввернуть ни словечка о своей крошке, с трудом сдерживался, чтобы не сообщить Дюверье, что его Кларисса спит со всеми без разбору.
