Ступив на тротуар, он услышал окликнувший его женский голос и узнал Берту; она стояла на пороге магазина шелков, наблюдая за приказчиком, закрывавшим ставни.

– Неужто это правда, господин Муре? – спросила она. – Вы в самом деле ушли из «Дамского Счастья»?

Октав удивился: быстро же в этом квартале разносятся новости! Молодая женщина окликнула своего мужа: он как раз собирался завтра поговорить с Муре, так почему бы не сделать это прямо сейчас? И Огюст, со своей всегдашней унылой миной, без лишних слов предложил Октаву работать у него. Тот замялся от неожиданности и уже хотел было отказаться, памятуя о скромном статусе этого магазинчика. Но тут он посмотрел на хорошенькое личико Берты, которая радушно улыбалась ему, вспомнил веселый взгляд, которым она дважды одарила его – в день его приезда и в день ее свадьбы, – и решительно сказал:

– Хорошо, я согласен!

X

Так Октав сблизился с Дюверье. Возвращаясь домой, госпожа Дюверье частенько заглядывала в магазин брата и ненадолго задерживалась там, чтобы поболтать с Бертой; впервые заметив молодого человека за прилавком, она премило пожурила его за то, что он не держит слова, и напомнила, что тот обещался заглянуть как-нибудь вечерком, чтобы она могла прослушать его голос под аккомпанемент рояля. А ей этой зимой в одну из ближайших суббот как раз хочется снова исполнить сцену «Благословение кинжалов», дополнив хор двумя тенорами.

– Если это не нарушит ваших планов, – как-то сказала Октаву Берта, – вы могли бы после ужина подняться к моей золовке. Она вас ждет.

Она держалась с ним всего лишь как приветливая хозяйка.

– А я как раз нынче вечером собирался навести порядок на этих стеллажах, – заметил он.

– Не беспокойтесь, – возразила она, – здесь есть кому этим заняться… Сегодня я вас отпускаю.

Около девяти часов Октав нашел госпожу Дюверье в ее большом бело-золотом салоне. Все было готово: крышка рояля поднята, свечи зажжены. Поставленная на круглый столик лампа слабо освещала комнату, половина которой оставалась в полумраке. Заметив, что молодая женщина одна, Октав счел нужным осведомиться, здоров ли господин Дюверье. Она ответила, что тот отменно себя чувствует, однако коллеги доверили ему подготовить доклад, касающийся одного чрезвычайно важного дела.

– Вы ведь слыхали, оно связанно с улицей Прованс, – простодушно спросила она.

– Ах, так он его расследует! – воскликнул Октав.

Этот скандал спровоцировал в Париже нешуточные страсти; как же – подпольный дом терпимости, где влиятельные персоны растлевали четырнадцатилетних девочек. Клотильда вздохнула:

– Да, и это отнимает столько времени. Последние две недели у него не выдалось ни одного свободного вечера.

Октав взглянул на нее. От Трюбло ему было известно, что нынче вечером дядюшка Башляр пригласил Дюверье поужинать, а затем завершить вечер у Клариссы. Однако мадам Дюверье выглядела совершенно невозмутимой, она всегда говорила о супруге совершенно серьезно и сама верила тем немыслимым историям, которые приводила в оправдание постоянного отсутствия мужа у семейного очага.

– Еще бы! Он заботится о спасении душ, – смутившись от ее проницательного взгляда, пробормотал молодой человек.

Одна, в пустой квартире, она казалась ему прекрасной. Рыжие волосы оттеняли ее чуть вытянутое лицо, на котором читалась спокойная непреклонность поглощенной своими обязанностями женщины. В сером шелковом платье, с утянутыми корсетом из китового уса грудью и талией, она держалась с холодной любезностью, словно их разделяла тройная преграда.

– Итак, сударь, может быть, приступим? – снова заговорила она. – Вы ведь простите мою докучливость?.. И не смущайтесь, покажите себя, господина Дюверье здесь нет… Вы наверняка слышали, как он бахвалится тем, что терпеть не может музыки?

В свои слова она вложила столько презрения, что он позволил себе короткий смешок. Впрочем, это был единственный выпад против мужа, который она, достаточно сильная, чтобы скрывать ненависть и физическое отвращение, внушаемые ей мужем, изредка прилюдно позволяла себе, когда ей случалось прийти в полное отчаяние от его насмешек над ее любовью к музыке.

– Как можно не любить музыку? – восторженным тоном твердил Октав, стараясь проявить любезность.

Она села к инструменту. На пюпитре стоял раскрытый сборник старинных арий. Она выбрала отрывок из «Земиры и Азора» Гретри^[12]. Заметив, что юноша едва читает по нотам, она сперва заставила его спеть вполголоса. После чего сыграла вступление, и он начал:

– Ах, когда мы влюблены,

Мы так становимся нежны!

– Превосходно! – с восторгом воскликнула она. – Тенор, у вас, несомненно, тенор!.. Продолжайте, сударь.

Польщенный, Октав пропел следующие стихи:

– Дрожу я с ног до головы

Еще поболее, чем вы.

Клотильда сияла. Уже три года она ищет именно такой голос! И она поделилась с Октавом своими разочарованиями. Взять, к примеру, господина Трюбло. Среди светских молодых людей совсем нет теноров: это явление, корни которого любопытно было бы исследовать, – вероятно, тому виной табак.

– А теперь внимание! – продолжала госпожа Дюверье. – Здесь нам потребуется больше экспрессии. Ну же, смелей.

Теперь на ее бесстрастном лице появилось выражение неги, она обратила на него томный взгляд. Октав счел, что Клотильда воспламенилась, он и сам воодушевился и находил ее обворожительной. Из соседних комнат не доносилось ни звука, – казалось, царивший в просторной гостиной полумрак внушает им томительное сладострастие. Склонившись из-за ее спины, чтобы лучше различать ноты, и касаясь грудью ее волос, он с трепетом едва слышно выдохнул две строчки:

– Дрожу я с ног до головы

Еще поболее, чем вы.

Однако, как только утих последний звук музыкальной фразы, госпожа Дюверье сбросила со своего лица страстное выражение, словно маску. И на нем вновь проступила холодность. Октав отпрянул; ему не хотелось повторения того, что произошло с ним у госпожи Эдуэн.

– У вас прекрасно получится, – сказала госпожа Дюверье. – Следует только четче выделять ударные доли… Вот так, послушайте.

И она, с неукоснительностью дамы безупречной нравственности, чья страсть к музыке, ни в коей мере не затрагивая ее душу, выражается лишь в технике, раз двадцать пропела, отчеканивая каждую ноту: «Еще поболее, чем вы». Голос ее постепенно крепчал, заполняя гостиную пронзительными звуками, когда они оба внезапно услышали, как у них за спиной кто-то очень громко произнес:

– Мадам! Мадам!

Госпожа Дюверье вздрогнула и, увидев свою горничную Клеманс, спросила:

– А? Что?

– Мадам, ваш батюшка упал лицом в свои бумаги и больше не двигается… Я боюсь.

Тогда, еще не слишком понимая, что случилось, она в крайнем изумлении встала из-за инструмента и последовала за Клеманс.

Октав, который не осмелился пойти за ней, топтался посреди гостиной. Однако после нескольких минут колебаний и замешательства, когда он прислушивался к торопливым шагам и встревоженным голосам, молодой человек решился; он пересек какую-то неосвещенную комнату и вошел в спальню господина Вабра. Туда уже сбежалась вся прислуга, Жюли в кухонном фартуке, Клеманс и Ипполит, мысли которых еще были заняты прерванной партией в домино. Все они в растерянности толпились вокруг старика, а Клотильда склонилась над ним и звала, умоляя сказать хоть слово, одно только слово. Но он лежал носом в свои карточки и не шевелился. Наверное, лбом он наткнулся на чернильницу, потому что на левый глаз попали брызги чернил и теперь крошечными каплями стекали к губам.

– У него удар, – сказал Октав. – Нельзя оставлять его здесь, надо перенести на кровать.