– Они принесли извинения. Подобные недоразумения чудовищны!
Бланш присоединилась к матери и мужу и последовала за ними через толпу.
Оставшись один, Муре отправился бродить по магазину. Случившееся усилило возбуждение ума, подталкивая к принятию окончательного решения. Поступок несчастной графини, массовое безумие, овладевающее покупательницами и повергающее их к ногам искусителя, связывались в воображении с гордым образом Денизы, в порыве возмездия наступающей ему на горло. Он остановился на верху центральной лестницы и долго созерцал гигантский неф, принявший под своды волнующееся море женских лиц.
Часы показывали без нескольких минут шесть, гаснущий день покидал пространство темных крытых галерей, бледнел в залах, медленно погружавшихся в полумрак. Один за другим разгорались белые матовые шары светильников, освещая, подобно ярким лунам, все укромные уголки. Слепящее неподвижное сияние казалось отраженным светом далекой, давно угасшей звезды, перебарывающим тьму. Когда зажегся весь свет, толпа восторженно ахнула: все белые вещи, выставленные, вывешенные, разложенные в этот день в магазине, приобрели феерический блеск. Грандиозная оргия белого словно зажглась и превратилась в свет. Белый цвет пел и взлетал ввысь, соединяясь с нарождающейся белизной рассвета, белый свет струился от тканей в галерее Монсиньи, похожий на ту яркую полосу неба над горизонтом, которая первой заявляет миру, что скоро начнется новый день. Расположенные в галерее Мишодьер отделы сверкали белизной перламутра, посеребренной бронзы и жемчуга. Голос центрального нефа звучал громче всех остальных: завитки белого муслина на колоннах, канифас и пике на лестницах, белые покрывала, вообразившие себя стягами, белое кружево и гипюр соединялись в небосвод мечты, приоткрывали ослепительные райские врата, где происходило венчание загадочной королевы. Шатер зала шелков превратился в гигантский альков. Белые занавески, белый газ, белый тюль защищали от нескромных взглядов белоснежную наготу новобрачной. Ослепительное сияние, в котором перемешались мельчайшие оттенки белого, стало звездной пылью, и она планировала вниз и украшала лица подданных Муре. Их черные тени вырисовывались на белом фоне, толпа бурлила, лихорадка большого базара спадала, как отлив. Покупательницы покидали магазин, на прилавках громоздились непроданные ткани, в кассах звенело золото… Разоренные, претерпевшие насилие женщины удалялись почти побежденными. Они утолили голод и теперь чувствовали глухой стыд, как после тайного свидания в меблированных комнатах. Он владел ими на особый манер, держал в своей власти, заполнял магазин все бо́льшим количеством товаров, снижая цены, позволяя делать возврат. Он был сама любезность, а его реклама сулила райское блаженство. Он завоевал даже сердца матерей, хотя царил и правил как жестокий деспот, чей каприз разрушает семьи. Он создал новую религию: вера слабела, церкви пустели – им на смену пришел базар Муре и занял пустовавшее в душах место. Женщина проводила у него свободное время, часы трепета и волнения, которые когда-то проживала в часовне, тратила там нервную энергию. Началась борьба бога с мужем, бесконечно возрождаемый культ тела, открывающий двери к потусторонней красоте. Если бы Октаву вздумалось закрыть «Дамское Счастье», улица взбунтовалась бы, а новые святоши, лишившиеся исповедальни и алтаря, возопили бы от горя. За последние десять лет роскошь стала непременной частью жизни, и женщины в любое время суток упрямо осваивали огромную железную внутреннюю конструкцию магазина с ее висячими лестницами и летающими мостиками. Госпожа Марти с дочерью забрались на самый верх и теперь бродили по отделу мебели. Госпожу Бурделе дети завлекли в отдел парижских сувениров. Графиня де Бов под руку с Валаньоском и Бланш останавливались в каждом отделе, и графиня, не утратившая ни капли спеси, рассматривала ткани. В толпе покупательниц, в море корсажей, скрывающих жажду жизни и ненасытность желаний и украшенных букетиками фиалок, как в день празднеств в честь бракосочетания правительницы, Муре различал только корсаж госпожи Дефорж, которая вместе с госпожой Гибаль задержалась в отделе перчаток. Да, она завидовала и до сих пор ревновала, но все равно покупала, и Муре в последний раз почувствовал себя повелителем женщин, которые в блеске электрических огней копошились у его ног, уподобясь покорному стаду, источнику богатства и благополучия Октава.
Муре двигался по галереям, так глубоко погрузившись в свои мысли, что даже не замечал окружавших его людей. Опомнился он, только оказавшись в новом отделе мод с зеркальными окнами на улицу Десятого Декабря, прижался лбом к стеклу и взглянул на выход. Заходящее солнце окрашивало в желтый цвет кровли белых домов, небо бледнело, утрачивая дивную синеву, подул освежающий ветерок. Электрические лампы «Счастья» сверкали, как звезды на горизонте после заката. На мостовой, в направлении к Опере и Бирже, в три ряда стояли окутанные тенью экипажи, посверкивала сбруя, свет фонаря то и дело вырывал из тьмы посеребренный мундштук, ливрейный лакей подзывал экипаж, и очередная покупательница уезжала в фиакре или собственной карете. Вереница укорачивалась, шесть экипажей могли подъехать в ряд, заняв улицу на всю ширину. Хлопали дверцы, щелкали кнуты, гомонили пробиравшиеся между колесами пешеходы. Покупательниц везли в разные концы Парижа, а магазин пустел, как шлюз на полноводной реке. Коляски «Дамского Счастья», огромные золотые буквы вывесок, стяги, пытающиеся сорваться и улететь в небеса, казались неправдоподобно огромными в косом свете заходящего солнца и навевали мысли о чудовище, гигантском фаланстере, который поглощает все новые кварталы, устремляясь к рощам отдаленных предместий. Щедрая, могучая, но нежная душа столицы медленно погружалась в сон под колыбельную тихого вечера, успевая приласкать последние коляски, катившие по опустевшим мостовым.
Муре смотрел в пустоту, ощущая, как меняется его душа. Он одержал великую победу, завоевал Париж, покорил Женщину – и вдруг совершенно лишился сил под воздействием высшей силы. У него появилось необъяснимое желание стать проигравшим, несмотря на пережитый триумф. Так бывает с солдатом, который, победив врага, наутро уступает капризу ребенка. Он сражался много месяцев, еще утром клялся себе справиться с пагубной страстью и внезапно сдался. Октав уподобился человеку, добравшемуся до вершины горы и почувствовавшему опасное головокружение. Муре готов был совершить то, что считал величайшей глупостью на свете. Мгновенно принятое решение вдохнуло в него энергию, какой он давно не чувствовал, он знал, что в этом и заключается спасение.
Вечером, после того как пообедала последняя смена, он ждал в кабинете, трепеща, как юнец, поставивший на кон свое счастье, не находил себе места, прислушивался к голосам магазина. Продавцы наводили порядок, зарываясь по плечи в вороха одежды и тканей, лежавшие на прилавках. Сердце Октава ускорило свой бег – ему померещились шаги, он кинулся к двери и услышал приближающийся гул голосов.
Это был Ломм с дневной выручкой. Он шел медленно, потому что меди и серебра оказалось так много, что кассиру понадобилась помощь. Он взял с собой Жозефа и еще одного человека, они тащили на плечах груз, тяжелый, как мешки с цементом, а Ломм нес банкноты и золото в пухлом портфеле и двух мешочках, висящих на шее. Под их тяжестью беднягу все время заносило вправо, в сторону искалеченной руки. Потея и пыхтя, он шествовал со своего рабочего места мимо отделов, почти физически ощущая энтузиазм персонала. В отделах перчаток и шелковых изделий кто-то в шутку предложил ему помощь. Суконщики и шерстянщики пожелали споткнуться, чтобы золотые монеты раскатились по углам. Ломму с помощниками пришлось подняться по лестнице, пройти по висячему мостику, подняться еще раз, миновать наверху отделы белья, шляп и галантереи, сотрудники которых задыхались от восторга, любуясь плывшим по воздуху богатством. На втором этаже, в отделах готового платья, парфюмерии, кружев и шалей, люди выстроились в ряд, как офицеры почетного караула. Шум усиливался, преображаясь в ликование язычников, славящих золотого тельца.
