Дениза посадила дядю и брата в экипаж и повезла их домой. Девушку одолевали мрачные мысли. Она спросила Жана, почему он так бледен, не заболел ли, часом, а поняв, что дело снова в женщине, сделала ему знак молчать и достала кошелек. Молодой человек отказался, с печальным видом покачав головой: на сей раз все серьезно, племянница богатого кондитера отвергает его, даже букетик фиалок отказывается принять. Во второй половине дня неприятности продолжились: забирая Пепе от госпожи Гра, она услышала от почтенной женщины, что мальчик не может дольше оставаться у нее, он слишком большой. Они отправились к Бодю, и Дениза едва не расплакалась, увидев, как мрачно выглядит «Старый Эльбёф». Лавка была закрыта, чета Бодю сидела в глубине маленькой комнаты, где даже забыли зажечь газ, а ведь в этот зимний день рано стемнело. Дом, где остались одинокие старики, медленно разрушался. Смерть дочери, несчастье, заполнившее все темные углы, грозило обрушить старые, подгнившие от сырости балки. Бодю как заведенный ходил вокруг стола, напоминая слепую лошадь на молотилке. Его жена сидела на стуле в позе тяжелораненого солдата, истекающего кровью. Оба не заплакали, когда Пепе целовал их в холодные щеки, а Денизу душили тяжелые рыдания.
Вечером этого бесконечного печального дня Муре вызвал девушку в свой кабинет, чтобы обсудить детский костюмчик, который он собирался запустить в производство, этакий полушотландский-полузуавский наряд. Она не сумела сдержать чувства – чужие страдания камнем легли ей на сердце – и завела речь о Бурра, который уже потерял все, что имел, а его готовятся добить. Как только прозвучала фамилия торговца зонтами, Муре дал волю гневу. Старый безумец (так он называл Бурра) омрачал ему жизнь, портил его триумф идиотским упрямством, не желал продавать дом, нет – жалкую лачугу! – единственный кусочек территории, уже принадлежащий ему по праву! Ситуация грозила обернуться кошмаром: любую девушку, посмевшую вступиться за бедолагу, немедленно выставили бы за дверь, ибо в данный момент Муре испытывал одно-единственное зверское желание – растоптать хибару Бурра. Чего от него хотят, в конце-то концов?! Разве можно оставить эту безобразную нашлепку на торце «Счастья»? Нет, она должна испариться как по волшебству и не заступать дорогу магазину. Старик упорствует? Тем хуже для него! Предложение дошло до ста тысяч франков. Разве это не справедливые отступные? Он, Муре, между прочим, платит не торгуясь; будь у Бурра хоть капля сообразительности, он не стал бы мешать ему закончить строительство! Никто не бросается наперерез локомотиву, чтобы остановить прокладку железных дорог. Дениза слушала, опустив глаза, и не возражала: у нее имелись только доводы сердца. Бурра так стар, банкротство его убьет – что, если дождаться естественного конца? Муре заявил, что бессилен, что совет акционеров решил «положить конец безобразию» и поручил действовать Бурдонклю. На это Денизе было нечего возразить, как бы сильно она ни жалела милых ее сердцу людей.
После затянувшейся мучительной паузы Муре заговорил о Бодю; он очень сочувствовал их потере.
– Ужасно, что на хороших честных людей ополчилась судьба… но по большому счету они сами виноваты. Старый трухлявый дом убил дочь и может стать общей могилой для стариков. Я раз двадцать предсказывал такой исход, вы не откажетесь подтвердить, что имели поручение предупредить вашего дядюшку о несчастье, если он не откажется от старческих капризов. Катастрофу не остановить, я не стану спасать квартал ценой собственного разорения. Закрой я «Счастье», рядом тут же вырастет другой большой магазин. Идеи витают в воздухе, за промышленными городами будущее, нынешний век сметет с лица земли все, что осталось от прошлого.
Муре разгорячился, стал пылко красноречив, защищаясь от нападок тех, кто по воле рока попал в жернова прогресса. Он руководствовался принципом «хороните ваших мертвецов…» и одним движением руки отправлял в общую могилу труп древней торговли, чьи зловонные, с прозеленью, останки позорили солнечные улицы нового Парижа. Муре не испытывал стыда за то, что следовал велению времени, и считал, что Денизе известны побудительные причины его поведения, ведь она любит жизнь, и ее увлекают дела, задуманные с размахом, когда двери настежь и все широко рекламируется.
Дениза выслушала страстный монолог молча и удалилась в смятении.
Ночью она мучилась кошмарами, вертелась с боку на бок под одеялом. Ей чудилось, что она вернулась в детство, очутилась в Валони, в любимом саду, и горько плачет, видя, что славки поедают пауков, а те, прежде чем попасть в клюв, заманивают в паутину бедных мух. Получается, смерть нужна, ее заботами земля становится тучной, а люди, зная, что умрут, ожесточенно борются за жизнь и вечно уничтожают друг друга. Она вдруг оказалась на кладбище, где опускали в жидкую грязь Женевьеву, а потом будто бы сидела в мрачной столовой с дядей и тетей. И тут вязкую тишину нарушил глухой шум: обрушился дом Бурра, подмытый грунтовыми водами. На несколько мгновений все успокоилось, потом новый обвал… один, другой, третий. Робино, Бедоре с сестрой, Ванпуи, вся мелкая торговля квартала Сен-Рок исчезла, сокрушенная киркой прогресса. Казалось, рядом разгружают телеги с гравием или щебнем. Волна печали затопила сознание и разбудила девушку. Господь милосердный, сколько бед, какие мучения! Рыдающие семьи, бездомные старики… Душераздирающие трагедии банкротств! Она никого не могла спасти и, к ужасу своему, понимала, что так и должно быть, здоровье завтрашнего Парижа обеспечат отбросы старой цивилизации. Небо за окном посветлело, и Денизе стало легче. Она лежала с открытыми глазами в плену ночной печали и осознавала закономерность происходящего. Кровавая жатва свершилась, любой революции нужны жертвоприношения, движение вперед возможно только по трупам, страх оказаться злым гением для близких обернулся горькой жалостью и тоской перед лицом неизбежных бедствий, тяжелых, как муки появления на свет нового поколения. Она искала выход, думала, как поступить, чтобы спасти от уничтожения хотя бы самых близких.
Перед мысленным взором Денизы возникло вдохновенное лицо Муре с ласковыми глазами. Он ни разу ни в чем ей не отказал, значит пойдет и на возмещение убытков – конечно, в разумных размерах. Мысли Денизы путались, она пыталась понять его побуждения. Девушка знала, как он жил до встречи с ней. Октав был расчетлив, использовал женщин, заводил любовниц, чтобы пробиться наверх, завел роман с госпожой Дефорж, желая ближе сойтись с бароном Хартманом. У него были интрижки с девушками вроде Клары, он покупал ласки и тут же забывал тех, кто доставил ему удовольствие. Муре начинал как искатель любовных приключений, над ним подшучивал весь магазин, а потом соблазнитель превратился в гения торговли, прирожденного победителя. Дениза не забыла, что когда-то он часто лгал, был расчетлив в отношениях, а холодность скрывал за нарочитой предупредительностью. Теперь он мучился по ее вине, и страдание его облагородило. Октав жестоко наказан за то, что был высокомерен с женщинами, но грехи уже искупил.
Этим утром хозяин «Дамского Счастья» пообещал, что, как только чета Бодю и старик Бурра сдадутся, он выплатит им компенсацию, размер которой она сочтет разумным. Время шло, девушка почти каждый день после обеда забегала к родственникам, оживляя их дом смехом и жизнерадостностью. Больше всего ее беспокоило состояние тетки, которая после смерти Женевьевы так и не пришла в себя окончательно, жизнь медленно утекала из нее. На вопрос о самочувствии она удивленно отвечала, что ничуть не страдает, только все время хочет спать. Соседи сокрушенно качали головами: несчастная ненадолго разлучилась с дочерью!
Как-то раз Дениза возвращалась домой, свернула к площади Гайон и вдруг услышала душераздирающий крик. Началась паника, люди побежали, гонимые страхом, любопытством и сочувствием. Коричневый омнибус, курсирующий между площадью Бастилии и кварталом Батиньоль, свернул на улицу Нёв-Сент-Огюстен и у фонтана переехал мужчину. Кучер вскочил на козлах и резко натянул поводья, пытаясь осадить вороных, лошади упирались, вставали на дыбы, а он кричал и ругался, как пьяный матрос:
