Тем не менее Дениза все еще жила жизнью «Дамского Счастья». Ее комнатку отделяла от бывшего места работы – отдела готового платья – всего одна стена, и девушка с самого утра слышала нарастающий гомон толпы – свидетельство ожившей торговли. Малейший шум сотрясал дряхлую лачугу, притулившуюся сбоку к этому колоссу; она подрагивала в ритме его мощного пульса. Кроме того, Денизе не удавалось избегать случайных встреч с бывшими знакомыми. Дважды она сталкивалась на улице с Полиной, и та, соболезнуя бедственному положению девушки, настойчиво предлагала ей свою помощь; Денизе пришлось даже выдумать предлог, чтобы не приглашать Полину к себе или отказаться от воскресной встречи с подругой у Божэ. Но еще труднее было отделываться от безответной любви Делоша: юноша подстерегал ее на улице, он знал обо всех ее горестях, ждал под дверью, а однажды вечером предложил, якобы взаймы, тридцать франков – свои сбережения: чисто по-братски, как он объяснил, покраснев до ушей. Эти встречи заставляли девушку постоянно сожалеть о работе в магазине, приобщали к его внутренней жизни так, словно она и не покидала «Дамское Счастье».

Итак, у Денизы никто не бывал. И поэтому однажды днем она с удивлением услышала стук в дверь. Это был Коломбан. Она впустила его, но сесть не предложила. Молодой человек, крайне смущенный, невнятно поздоровался, спросил, как дела, заговорил о «Старом Эльбёфе». Неужели дядюшка Бодю прислал его, раскаявшись в своей суровости, – ведь доселе он даже не здоровался при встречах с племянницей, хотя не мог не знать, как она нуждается. Дениза начала расспрашивать приказчика, но тот смутился еще сильнее: нет-нет, его послал не хозяин; и наконец заговорил о Кларе: он, мол, хочет потолковать о Кларе. Мало-помалу, приободрившись, он стал просить у Денизы совета в надежде, что она замолвит за него словечко перед своей бывшей товаркой. Но просчитался: девушка решительно отказала ему, упрекнув в том, что он причиняет горе Женевьеве из-за этой бессердечной девки. Коломбан наведался к Денизе еще раз, и постепенно у него вошло в привычку заходить к ней. Эти визиты тешили его робкую любовь, и он вновь и вновь заводил один и тот же разговор, не в силах сладить со своим чувством, радуясь хотя бы тому, что может поговорить с человеком, который знал Клару. Таким образом, Дениза еще больше приобщилась к жизни «Дамского Счастья».

В конце сентября ситуация стала совсем безысходной. Пепе сильно простудился и захворал. Его нужно было кормить бульоном, а у нее не было денег даже на хлеб. Однажды вечером, когда Дениза разрыдалась в полном отчаянии, в том состоянии безнадежности, которое заставляет девушек либо идти на улицу, либо бросаться в Сену, к ней тихонько постучался Бурра. Старик принес хлеб и жестянку из-под молока, наполненную бульоном.

– Держите, это для малыша, – угрюмо сказал он. – И не плачьте так громко: вы беспокоите моих жильцов. – А когда Дениза, заплакав еще горше, начала его благодарить, бросил ей: – Да замолчите наконец… Зайдите ко мне завтра, у меня есть для вас работа.

С тех пор как «Дамское Счастье» нанесло Бурра смертельный удар, открыв у себя отдел тростей и зонтов, старик больше не держал продавцов. Чтобы сократить расходы, он всем занимался сам – чисткой, шитьем, мелким ремонтом. Впрочем, работы было мало: покупатели заглядывали в лавку так редко, что иногда ему и вовсе нечего было делать. Пришлось старику выдумать занятие для Денизы, когда на следующий день он усадил ее в углу своей лавки. Не мог же он допустить, чтобы его жильцы умирали с голоду.

– Вы будете получать сорок су в день, – объявил он. – Когда найдете работу получше, сможете уйти – скатертью дорожка.

Дениза робела перед стариком и закончила свою работу так быстро, что он не успел придумать ей другого занятия. В основном она должна была сшивать клинья шелка, чинить кружева летних зонтиков. В первые дни девушка боялась даже поднять голову, ей было не по себе, когда вокруг бродил этот старик, с его густой львиной гривой, крючковатым носом и пронзительными глазами под жесткими, клочковатыми бровями. Он говорил таким грубым, зычным голосом, так буйно жестикулировал, что матери в этом квартале пугали озорных детей, угрожая послать за ним, как посылают за жандармами. Однако местные мальчишки, проходившие мимо лавки Бурра, никогда не упускали случая выкрикнуть какую-нибудь гадость в его адрес, которую старик спокойно пропускал мимо ушей. Зато он с маниакальной яростью обличал «поганцев», бесчестивших его ремесло тем, что торгуют всякой дешевой дрянью, которой, по его словам, побрезговала бы и собака.

Денизу бросало в дрожь, когда Бурра яростно кричал ей:

– Искусство погибло, вы слышите, погибло!.. Где вы теперь сыщете приличную ручку для зонта? Трости они вам еще кое-как изготовят, но про набалдашники можете забыть!.. Найдите мне приличный набалдашник, и я вам выдам двадцать франков!

Ручки и набалдашники были гордостью Бурра; ни один резчик в Париже не умел изготовлять такие – легкие и прочные. Особенно искусно, с изысканной фантазией он выделывал набалдашники, непрестанно обновляя сюжеты, вырезая цветы, фрукты, зверюшек, головки, и все это в живой, свободной манере. Ему хватало обыкновенного перочинного ножа; он проводил за этим занятием целые дни, нацепив на нос очки и вперившись в кусок черного дерева или самшита. И при этом громко разглагольствовал:

– Свора бездельников! Воображают, что достаточно наклеить кусок шелка на китовый ус – и вот вам зонтик! А ручки закупают оптом, готовенькие!.. И торгуют этим барахлом! Нет, искусство погибло – вы слышите, погибло!

Вскоре Дениза привыкла к причудам Бурра. Старик разрешил Пепе спускаться в лавку – он обожал детишек. Когда малыш играл там, на полу, взрослым уже негде было повернуться, Дениза сидела в углу за починкой, сам хозяин – у витрины, вырезая ножичком свои поделки. Теперь каждый день приносил одни и те же заботы, одни и те же речи. Не отрываясь от своего занятия, старик говорил и говорил о «Дамском Счастье», объясняя, как проходила их жестокая схватка. Он арендовал этот дом с 1845 года и, согласно контракту, ежегодно платил хозяину тысячу восемьсот франков; однако, сдавая четыре комнаты, получал за них тысячу франков, а стало быть, отдавал ему только восемьсот франков, за лавку. Это была вполне скромная сумма, на себя он тратил сущие гроши и мог еще долго продержаться. Послушать его, так победа наверняка будет за ним – он одолеет этого монстра!

Потом вдруг, перестав разглагольствовать, спрашивал:

– Ну вот скажите, разве у них найдутся эдакие штучки?

И, прищурившись, разглядывал сквозь очки вырезанную голову дога с грозно ощеренными клыками как живого, – казалось, вот-вот зарычит. Пепе вскакивал с пола и, опираясь ручонками на колени старика, с восторгом разглядывал это чудище.

– Мне лишь бы свести концы с концами, а на остальное плевать! – продолжал Бурра, бережно обтачивая кончиком ножа язык дога. – Эти жулики лишили меня прибыли, но если мои доходы невелики, то убытку я тоже пока не терплю… ну или почти не терплю. И поверьте, я твердо решил: лучше погибнуть, чем уступить им!

И он воинственно размахивал своим ножом, а его седая грива вставала дыбом в этом приступе ярости. Иногда Дениза, не отрывая глаз от шитья, пробовала мягко урезонить старика:

– И все-таки, если бы вам предложили достойное возмещение, может, разумнее было бы согласиться?

Но тут свирепое упорство Бурра доходило до исступления:

– Никогда в жизни!.. Даже под страхом смерти не соглашусь, разрази меня гром!.. Срок аренды истечет только через десять лет, – стало быть, моего дома они еще десять лет не получат, разве что я подохну с голоду в этих четырех стенах, в запустении… Они уже дважды приступались ко мне, прямо с ножом к горлу. Предлагали двенадцать тысяч франков за лавку да еще восемнадцать тысяч выкупа за аренду – итого тридцать… Но им я даже за пятьдесят ничего не уступлю! Они у меня в руках, я их заставлю поплясать передо мной!

– Тридцать тысяч франков – солидная сумма, – увещевала его Дениза. – С такими деньгами вы могли бы перебраться куда-нибудь в другое место, подальше отсюда… А что, если они просто купят дом?!