– Передайте хлеб Делошу! – крикнул какой-то шутник.
Хлеб едоки отрезали себе сами, а отрезав, снова втыкали нож по самую рукоятку в середину каравая, который передавали из рук в руки.
– Меняю свой рис на десерт, есть желающие? – спросил Ютен.
Заключив сделку с каким-то тщедушным юнцом, он попытался таким же образом отделаться от своего вина, но это ему не удалось: вино все считали отвратительным.
– Так вот, я уже сказал, что Робино вернулся, – продолжал он, стараясь перекричать шумные разговоры и смех окружающих. – Но дела у него обстоят скверно… Представьте себе: он сбивает продавщиц с пути истинного! Да-да, например, устраивает им приработок – шить галстуки!
– Тише! – прошептал Фавье. – Вон как раз суд идет!
И он указал глазами на Бутмона, который шагал по коридору между Муре и Бурдонклем; все трое что-то обсуждали, негромко, но оживленно. Столовая для заведующих отделами и их помощников находилась прямо напротив. Бутмон увидел проходившего Муре, встал из-за стола, поскольку уже кончил есть, и заговорил с ним о распрях в своем отделе и о том, как сложно руководить подчиненными в такой ситуации. Оба начальника слушали его с неудовольствием, им не хотелось жертвовать Робино – первоклассным продавцом, работавшим еще при жизни мадам Эдуэн. Но едва речь зашла о галстуках, как Бурдонкль вскипел. Он что, с ума сошел, этот Робино, – посредничать и добывать их продавщицам приработки?! Дирекция платит этим девицам достаточно хорошее жалованье; если они вздумают шить по ночам, усталость скажется на их дневной работе в магазине, это всякому ясно; таким образом они обкрадывают свою фирму и вредят здоровью, которое им не принадлежит. Ночью положено спать, и все обязаны спать, а непокорных выставят за дверь!
– Ого, кажется, дело плохо, – заметил Ютен.
Трое мужчин, разговаривая, медленно прохаживались по коридору мимо распахнутой двери в столовую, и продавцы жадно смотрели на них, пытаясь истолковать каждый подмеченный жест. Они даже забыли о рисе в сухарях, где один из кассиров только что обнаружил пуговицу от кальсон.
– Я разобрал слово «галстуки», – сказал Фавье. – А вы заметили, как у Бурдонкля сразу побелел нос от злости?
Однако и сам Муре разделял возмущение своего компаньона. Продавщица, вынужденная шить галстуки ночами, – это казалось ему покушением на устои «Дамского Счастья». Кто она такая – эта дуреха, не способная обеспечить себя с помощью жалованья и премиальных?! Но стоило Бутмону назвать имя девушки, как он смягчился и тут же нашел ей оправдание. Ах да, это новенькая, такая тщедушная девчушка, не очень-то умелая, но обремененная какой-то родней, как ему говорили. Бурдонкль прервал Муре, заявив, что ее следует немедленно уволить. Он с самого начала знал, что из этой замухрышки ничего хорошего не выйдет; казалось, в нем говорит какая-то личная скрытая злоба. Муре, чуточку смутившись, принужденно рассмеялся:
– Господи, нельзя же быть таким жестоким, – может, простим ее на первый раз? Достаточно вызвать ее в дирекцию и отчитать. В сущности, вся вина лежит на Робино, который соблазнил девушку этим заработком, а ведь должен был, напротив, отвадить ее от таких дел, будучи опытным, заслуженным продавцом, знающим принципы нашей фирмы!
– Ого, кажется, теперь хозяин смеется! – заметил Фавье, когда трое собеседников снова прошли мимо распахнутой двери.
– Ах, черт побери! – выругался Ютен. – Ну, если они все-таки навяжут нам этого Робино, придется устроить им светопреставление!
Бурдонкль пристально посмотрел на Муре и с легким презрением покачал головой, давая понять, что все понял и считает его поведение легкомысленным. Бутмон снова начал жаловаться: его продавцы грозятся уйти, а ведь среди них есть превосходные работники. Но главным доводом, убедившим обоих начальников, явилось сообщение о том, что Робино завел дружбу с Гожаном: ходят слухи, что тот подбивает его построить свой магазин в этом же квартале и предлагает самый что ни на есть щедрый кредит, лишь бы только нанести ущерб «Дамскому Счастью». Наступила тяжкая пауза. Вот оно что: значит, Робино замыслил войну? Муре слегка помрачнел, однако сделал вид, что ему все нипочем, и уклонился от окончательного решения, словно речь шла о пустяках. Мол, сперва нужно потолковать с Робино, а там видно будет. И он принялся подшучивать над Бутмоном, отец которого, хозяин скромной лавки в Монпелье, приехал позавчера в Париж и чуть не задохнулся от испуга и возмущения, попав в огромный холл, где безраздельно царил его сын. И они посмеялись над стариком, который скоро пришел в себя и начал хаять все подряд, объявив с апломбом, присущим всем южанам, что эти нововведения разорят магазин дотла.
– А вот и Робино! – прошептал заведующий отделом. – Я отослал его в сортировочную, чтобы избежать открытого конфликта… Простите за настойчивость, но ситуация сильно обострилась – нужно срочно что-то решать.
Робино и в самом деле прошел мимо них, поклонившись, и сел к столу.
Но Муре повторил:
– Там видно будет.
И они ушли. Ютен и Фавье тщетно смотрели в коридор – те больше не появились, и это их успокоило. Неужто директора станут теперь спускаться сюда ежедневно и считать каждый съеденный кусок? Веселые дела, нечего сказать, если за ними будут следить даже за столом! На самом деле их злость объяснялась тем, что они увидели вернувшегося Робино, а благодушие директора заставило их усомниться в успешном исходе затеянной ими войны. Они перешли на шепот и стали искать новый повод для обид.
– Я подыхаю с голоду! – громко произнес Ютен. – После такого обеда хочется есть еще больше, чем когда садишься за стол!
А ведь он уже съел две порции конфитюра – свою и ту, что обменял на рис. И все же закричал во весь голос:
– Эх, разориться, что ли, еще на одну?.. Виктор, давай сюда третью порцию!
Официант уже раздал почти все десерты. Затем он принес кофе: те, кто его пил тут же, на месте, платили по три су за чашку. Некоторые продавцы выходили в коридор, ища укромный уголок, чтобы покурить. Другие, разомлев, так и сидели у столов, загроможденных грязной посудой, – скатывали шарики из хлебного мякиша, вяло обсуждали одни и те же истории, уже не замечая ни запаха подгоревшего сала, ни душной жары, от которой багровели лица. В помещении с запотевшими стенами и сводами в пятнах плесени нечем было дышать. Делош, объевшийся хлебом, молча стоял в углу, переваривая пищу и глядя наверх, в оконце: это было его обычное послеобеденное развлечение – любоваться ногами прохожих, от ступней до щиколоток; грубые башмаки, элегантные сапоги, изящные женские ботинки мелькали на миг в узком отверстии, образуя нескончаемый парад живых ног, одних лишь ног, ни туловищ, ни голов. В дождливые дни все они были очень грязными.
– Как, уже пора? – воскликнул Ютен.
И действительно, в конце коридора зазвонил колокол – нужно было освободить места для третьей смены. Официанты уже входили в залы с ведрами теплой воды и губками, готовясь протирать клеенки на столах. Залы медленно пустели, продавцы возвращались в свои отделы, лениво поднимаясь по лестнице. А повар в кухне снова встал на свое место у раздаточного окна, между чанами с говядиной и скатом, вооружившись большой вилкой и половником, чтобы снова и снова наполнять тарелки ритмичными движениями хорошо отлаженного механизма.
Ютен и Фавье, поднимавшиеся последними, столкнулись с Денизой.
– Господин Робино вернулся, мадемуазель, – с издевательской учтивостью сообщил первый из них.
– Он там еще обедает, – добавил второй, – но если вам невтерпеж, то можете войти.
Дениза, даже не посмотрев на них, молча продолжала спускаться по лестнице. Однако, проходя мимо открытой двери зала для заведующих и их помощников, не утерпела и заглянула туда. Робино действительно сидел за столом. Значит, нужно попытаться переговорить с ним после обеда; и девушка направилась дальше, к своему залу в конце коридора.
Женщины обедали в двух отдельных помещениях. Дениза вошла в первое из них. Здесь также некогда находился винный погреб, ныне превращенный в столовую, только чуть более комфортную, чем мужская. На овальном столе в центре комнаты лежали только пятнадцать приборов, вино было разлито по графинам, а справа и слева красовались два блюда – одно с говядиной под соусом, второе со скатом. Двое официантов в белых фартуках обслуживали женщин, что избавляло их от ожидания перед раздаточным окном. Дирекция сочла, что так будет пристойнее.
