– Мадам ошибается, – возражала Клара, – оно сидит прекрасно… Разве что мадам предпочитает не манто, а шубу…

Дениза вздрогнула от чьего-то прикосновения и оглянулась: это была мадам Орели, строго смотревшая на нее.

– Так-так, вам что, нечего делать? Почему вы пялитесь в окно? Нет, это никуда не годится!

– Но ведь мне помешали заняться этой покупательницей, мадам!

– Ну, раз у вас нет другой работы, займитесь для начала укладкой вещей.

Стараясь угодить нескольким заглянувшим сюда покупательницам, для них опустошили чуть ли не все шкафы, и теперь на двух длинных дубовых столах, один у правой, другой у левой стены, громоздились кучи одежды – манто, шубы, ротонды, платья всех размеров и расцветок. Дениза покорно начала разбирать их, аккуратно складывать или развешивать в шкафах. Такую несложную, но трудоемкую работу обычно поручали начинающим. Но Дениза не протестовала, зная, что здесь требуют беспрекословного подчинения, и надеясь, что начальница все-таки соблаговолит позволить ей продажу, как, видимо, и хотела вначале. Она все еще занималась укладкой вещей, как вдруг появился Муре. Дениза вздрогнула и покраснела; при мысли о том, что он может с ней заговорить, бедняжку снова охватил непонятный страх. Но Муре даже не взглянул на нее, он давно забыл об этой тщедушной девушке, которую поддержал под влиянием минутной симпатии.

– Мадам Орели! – коротко позвал он.

Он был бледен, однако его светлые глаза все еще горели решимостью. Обходя магазин, Муре всюду видел пустые отделы и пытался побороть страх поражения, грозивший разрушить его упрямую веру в удачу. Правда, часы едва отзвонили одиннадцать, а он знал по опыту, что наплыва покупателей следует ожидать не ранее полудня. И тем не менее его мучила тревога: на других распродажах оживленная торговля начиналась уже с утра, а он сейчас не видел даже обычных клиенток из этого квартала – небогатых женщин, которые часто по-соседски захаживали в его магазин. И Муре, несмотря на свою кипучую энергию делового человека, уподоблялся сейчас тем великим полководцам, коих перед самой битвой вдруг охватывал суеверный страх. Все кончено, поражение неизбежно, думал он, сам не зная почему; ему чудилось, что оно написано даже на лицах женщин, проходивших мимо «Дамского Счастья».

И как раз в этот момент мадам Бутарель, которая всегда что-нибудь да покупала, направилась к двери со словами:

– Нет-нет, мне здесь ничего не нравится… Я посмотрю… подумаю…

Муре проводил ее взглядом и отвел в сторонку мадам Орели, подошедшую на его зов. Они обменялись несколькими словами, и она огорченно всплеснула руками, видимо посетовав, что торговля никак не идет. С минуту они постояли, скорбно глядя друг на друга, подавленные такими же сомнениями, какие генералы скрывают от своих солдат. Потом Муре, встряхнувшись, громко сказал:

– Если вам не хватит продавщиц, возьмите девушку из мастерской… Все-таки какая-никакая помощь…

И он в отчаянии продолжил обход магазина. С самого утра он избегал встреч с Бурдонклем, чье паническое настроение бесконечно раздражало его. Но, выйдя из бельевого отдела, где продажи шли совсем скверно, Муре столкнулся с помощником, и тот начал изливать на него все свои страхи. Муре взорвался и послал его к черту в ярости, которую обрушивал в черные часы даже на своих заместителей:

– Оставьте меня в покое! У нас все хорошо! А паникеров я просто вышвырну вон!

Муре вышел на лестничную площадку и остановился. Отсюда, сверху, он видел весь магазин – и отделы второго этажа, и секции первого. Безлюдные помещения второго опять повергли его в уныние: какая-то старая дама, перерыв все коробки с кружевами, так ничего и не купила; а в бельевом отделе три голодранки бесконечно долго выбирали воротнички по восемнадцать су. Однако внизу, в крытых галереях, где полутьму разгонял дневной свет, лившийся в окна, народу как будто прибавилось. Правда, пока это была жиденькая вереница людей, которая медленно тянулась вдоль прилавков, то и дело прерываясь; в секциях галантереи и трикотажа уже теснились женщины, хотя в основном из простонародья; зато секции полотняных и шерстяных тканей практически пустовали. Служители в своих зеленых ливреях с большими медными пуговицами переминались с ноги на ногу в ожидании покупателей. Временами то тут, то там проходил с церемонным видом инспектор в тугом белом галстуке. У Муре сжималось сердце при виде безлюдного холла: свет проникал туда через витраж с матовыми стеклами, которые размывали его, дробили, уподобляя мелкой белой пыли, висящей в воздухе, – казалось, от этого отдел шелков погрузился в заколдованный сон, в гулкое безмолвие часовни. Единственными звуками, чуть слышными, тающими в волнах тепла, исходящего от калориферов, были только шаги служителей, перешептывание, шорох юбок какой-нибудь покупательницы. Тем временем экипажи стали подъезжать все чаще: цокот копыт внезапно стихал, громко хлопали дверцы. С улицы доносился нарастающий гул, у витрин собирались зеваки, площадь Гайон была уже забита фиакрами, толпа снаружи росла. Но Октаву Муре, хоть он и корил себя за страх при виде кассиров, сидевших без дела в своих будках, и пустующих столов с мотками бечевки и оберточной бумагой для упаковки товаров, все-таки чудилось, что огромная, пущенная им в ход машина вот-вот даст сбой и начнет остывать.

– Вы только гляньте наверх, Фавье, – шепнул Ютен, – там наш патрон… И вид у него какой-то унылый.

– Еще бы, черт побери! – ответил Фавье. – Вы представляете: я с утра ничего не продал!

Оба приказчика в ожидании клиентов перекидывались короткими фразами шепотом, не глядя друг на друга. Остальные продавцы отдела по приказу Робино занимались тем, что выкладывали на прилавки отрезы «Парижского счастья»; тем временем Бутмон вел длительную беседу с какой-то худощавой женщиной, делая вид, будто принимает от нее выгодный заказ. Вокруг них на изящных этажерках были разложены кипы шелка, каждая в кремовой оберточной бумаге, что придавало им сходство с брошюрами огромного формата. Соседние прилавки были завалены переливчатыми материями – шелком, муаром, атласом, бархатом, – и эта симфония нежных и сочных красок придавала им сходство с газоном, усыпанным скошенными цветами. Это был самый изысканный отдел, подлинный храм искусства, где все эти невесомые, воздушные ткани создавали атмосферу утонченной роскоши.

– Я обязательно должен раздобыть сотню франков на будущее воскресенье, – объявил Ютен. – Если я не буду зарабатывать двенадцать франков в день, мне конец… Вся моя надежда была на эту их распродажу!.. Будь я проклят, если не выставлю первую же клиентку на двадцать метров «Парижского счастья»!

– Сто франков?! Ничего себе! – воскликнул Фавье. – Мне хватило бы пятидесяти или шестидесяти… Вы что же, содержите шикарных женщин?

– Да нет, старина. Представьте себе: я заключил пари и проиграл… И теперь должен угостить пятерых знакомых – двух мужчин и трех женщин.

Они еще немного поболтали о том, чем занимались вчера и что собираются делать в будущее воскресенье. Фавье играл на скачках, а Ютен увлекался греблей и оплачивал услуги кафешантанных певичек. Оба одинаково нуждались в деньгах, думали только о них и всю неделю старались отбить проценты с продаж у товарищей, с тем чтобы спустить все заработанное в воскресенье. Эта беспощадная борьба за проценты занимала все их мысли. Взять хоть этого наглеца Бутмона – подумать только: перехватил у них мастерицу от мадам Совер, ту самую худосочную бабенку, с которой он только что болтал: выгодное дельце, две-три дюжины отрезов, никак не меньше, ведь эта великая портниха обшивает самых богатых дам Парижа!.. Да и Фавье не повезло – Ютен только что увел у него покупательницу.

– Ну и наглец! Ладно, я ему это припомню, – проворчал Ютен, который метил на место Робино и пользовался любым случаем, чтобы восстановить против него всех подчиненных. – С каких это пор начальник и его заместители самолично занимаются продажами?! Попомните мои слова, старина: если я когда-нибудь стану помощником главного, вы увидите, как я буду обходителен с приказчиками!