— Хм. Ты, прав, Юрьё. Мне надо, чтобы кто-то из тех анархистов, которых вы задержали, на публичном суде, в присутствии журналистов, произнёс вот это в своём заключительном слове, — передал я юному полицейскому картонную папку.

— Так. «Смерть всем. Царизм скоро падёт. Наши братья совершат революцию и ввергнут страну в хаос. Чем больше хаоса — тем сильнее анархия. Надо взорвать и разрушить все школы и храмы. Повесим всех попов на фонарных столбах. Да здравствует мировая анархистская революция. Анархия — мать порядка», — зачитывал Юрьё отдельные лозунги из подготовленной мной речи. — Что это, мой диктатор? — Удивлённо спросил он у меня, закончив чтение.

— Речь одного из тех анархистов, кто согласится на это. Суд приговорит всех их к каторге и отправит в мою тюрьму на Шпицберген, ломать уголёк. А тот, кто прочтёт это — получит документы, деньги и шанс, начать новую жизнь в Бразилии.

— А на самом деле, — понимающе усмехнулся полицейский. — Останется в подвалах господина Усениуса или пойдёт на опыты в клинику фон Вальберга.

— Или просто погибнет при попытке побега, — пожал я плечами. — Организуешь ему такую возможность?

— Организую, — согласно кивнул мой пионер. — Вы только объясните мне, зачем он должен читать эту чудовищную речь?

— Это называется — манипуляция общественным мнением, — со вздохом пояснил я. — Ты же умный человек, Юрьё. Ты сам видишь, что творится в Петрограде. Голод, отсутствие топлива и электричества. Постоянные стачки. Кровавые стычки с полицией и казаками. Волнения в столичных запасных батальонах. Империя катится к бунту. И я подстилаю соломку, чтобы у нас в княжестве удобнее было падать. Всем нам. Мне, тебе, нашим пионерам и их родным, и прочим горожанам с крестьянами. Я подготавливаю общественность к смене власти в Петрограде.

— И что даст этот процесс над анархистами и эта страшная речь из уст одного из них? — Лейно постучал указательным пальцем по папке с полученным текстом.

— Речь перепечатают все газеты. И народ запомнит главные угрозы. А когда это произойдёт в Петрограде, многие обыватели захотят, чтобы всё было как прежде. По-старому. Как при царе. Я очень надеюсь, что мне получится сбить накал у общественности и тем самым уменьшить работу вам. Ведь это полиции, случись что, придётся стоять в оцеплении и отмахиваться от летящих в вас булыжников. А затем стрелять в горожан, среди которых могут находиться ваши знакомые, близкие и родственники. Я этого не хочу.

— Я вас понял, спасибо за объяснение, мой диктатор. Но, вряд ли, цензура пропустит в газеты полную версию без правок.

— Юрьё, — укоризненно покачал я головой. — В прошлом году цензуру у жандармерии забрали и передали военным. А я — самая главная военная власть в княжестве. Я и есть цензура. И я уже с месяц веду подготовительную работу. Статьи в газетах, передачи по радио, проповеди священников. Так сказать, манипулирую общественным мнением и направляю его в нужную мне сторону. Как и говорил ранее — подстилаю соломку. Глядишь, и получится. Если что, то главы аграрной и профсоюзной партий в курсе моих попыток и, активно мне помогают. И не только они. Ладно. Это тебя пока не должно волновать. Так что насчёт анархистов? Кого выберешь на роль народного рупора?

— Думаю, что есть в той группе такой человек, — обнадёжил меня секретарь полицейского комиссара и горячо пообещал. — Я приложу все усилия, чтобы помочь вам и Суоми, мой диктатор.

……

25 февраля 1917 года. Штаб-квартира корпорации «Хухта-групп».

— Здравствуйте, здравствуйте, господин Хухта! Я так рад вас видеть! Вы не поверите, как долго я мечтал попасть к вам в гости, — сходу обрушил на меня водопад слов Ярослав Гашек, как только очутился в моём кабинете. — Я уже успел прочитать все ваши книги. И должен вам честно признаться, что начал работу над переводом некоторых из них на чешский и венгерский языки. У нас в лагере очень много чехов и венгров, а учить финский язык — как я, они почему-то не желают. Хотя, должен отметить, что венгерский и финские языки очень схожи. Особенно в лексическом запасе и в аналогах слов. У меня сложилось ощущение, что эти два языка имеют родственные связи.

— Так и есть, пан Гашек. Так и есть. Венгры и финны когда-то давно, тысячи лет назад жили рядом и имели общий язык. А затем, в ходе великого переселения народов, наши дорожки разошлись. Но об этом вам лучше поговорить с лингвистами. Кстати, вы довольно быстро выучили наш язык. И на довольно хорошем уровне.

— Да-да, спасибо, я люблю учить разные языки. А вот собачий так и не смог выучить. И вроде бы понимаю в различиях их лая, но чего-то не хватает. Но нет. Я не об этом хотел с вами поговорить, многоуважаемый господин Хухта. У меня есть к вам две просьбы.

— Внимательно вас слушаю, — кивнул я чеху. — Помогу чем смогу. Вот только до окончания войны не смогу вас отпустить из плена.

— Нет-нет. Зачем меня отпускать? — даже испугался Гашек. — Если вы меня отпустите, то они меня снова на фронт отправят. А я не хочу. Я хочу другого. Я хочу издавать газету для военнопленных. А то им даже почитать нечего на своём родном. А я могу про ваше княжество писать. Про свои путешествия с господином Хондой. Ваши произведения. Всякие свои рассказики, части писем из дома, поздравления с юбилеями. И разное всякое другое. Может, кто-то своих родственников найдет среди пленных при помощи меня.

— Интересная идея. Я не против. Да и господин Хонда очень вас хвалил за помощь в геологических экспедициях, — согласился я с Гашеком.

— Ха! Геология — это моё призвание! Меня даже за неё арестовывали в Праге и даже чуть не расстреляли.

— Какой ужас. За геологию — расстрел?

— Там смешная, в принципе, история. Это было в пору, когда я ещё учился в гимназии. Наш учитель географии господин Гасперг отправил меня получить на почте коллекцию минералов. А полицейские задержали меня с этими камнями в карманах и решили, что я собрался эти камни в них бросать. У нас тогда было очень неспокойно. Как, впрочем, и всегда. Вот меня и арестовали. Меня тогда до полицейского участка конвоировали двадцать четыре конных жандарма. Как какого-нибудь важного разбойника. Но всё обошлось.

— А какая вторая ваша просьба? — напомнил я чеху.

— А! Точно! Вот! — с этими словами передо мной легли несколько тетрадок, извлечённых из-за пазухи. — Это моя повесть. Называется — «Бравый солдат Швейк в плену». В ней я описал все свои приключения на войне и в плену. Получилось, вроде неплохо. Её я и собирался печатать в газете для военнопленных. Но вы должны ознакомиться с сюжетом. Может, что-то писать не стоило в силу военного времени? Будьте так любезны, станьте моим первым рецензентом.

— Сочту за честь, — дрогнувшим голосом произнёс я и осторожно придвинул к себе тетради.

Насколько я помнил, в моём предыдущем мире первая книга о приключениях Швейка была написана Гашеком в плену и опубликована в Киеве в 1917 году. Именно эта книга и стала прологом к знаменитому роману чеха.

— Я так рад, я так рад, — вновь затараторил Гашек. — Спасибо вам господин Хухта, что согласились со мной встретиться. Надеюсь, вы не забудете про обещанную газету.

— А давайте мы сделаем следующим образом. Вы останетесь в Гельсингфорсе, и я вас познакомлю с одним молодым человеком, который руководит моими газетами и типографиями. И вот с ним вы всё и обсудите, — решил я переложить ответственность в этом деле на Юхо Эркко. — А сейчас мне надо встретиться с вашим товарищем.

— С Бела Куном? Он очень интересный человек. И он очень заинтересовался вашими профсоюзами. Он до войны входил в руководство профсоюза горняков в Трансильвании, — тут же сдал своего напарника словоохотливый чех. — Всё-всё, я вас покидаю. Спасибо за приём. И обязательно почитайте мою повесть.

Как только за знаменитым чехом закрылась дверь, я бережно взял в руки оставленные тетрадки и спрятал их в сейф. Непременно прочитаю, но не здесь. И, наверное, не сегодня. После чего решительно надавил на кнопку селектора, приглашая к себе очередного посетителя.