— Это довольно сложная операция. Ведь сначала надо вскрыть глазное яблоко по нижнему лимбу. Иссечь две трети роговицы. Провести секторальное иссечение радужки. И уже затем приступить к удалению хрусталиковых масс. И врач должен быть очень опытным, ведь кроме инструментов он использует и свои пальцы, иногда даже вводя их в разрез.

— Спасибо, я понял, мистер Коллер, — поблагодарил я глазника дрогнувшим голосом, представив себе подобную операцию.

На Рождество к нам в гости приехали мои родители. Вместе провели праздник, сходили на службу в кафедральный собор. Всё бы ничего, но матушка, прямо у меня на глазах, умудрилась несколько раз промахнуться, входя в дверной проём и врезаясь в закрытую створку. Естественно, я заподозрил неладное и, разговорив, заставил признаться, что у неё проблемы с правым глазом. Оказалось, что она уже как минимум год видит с трудом и всё как в тумане.

Еле-еле уговорил её пройти обследование в нашей клинике. Благо, у нас с недавних пор появился опытный офтальмолог, прибывший из США для изучения влияния пеницилиума на глазные инфекции. Один из наших медиков — Эрик Адольф фон Виллебранд в прошлом году опубликовал в журнале «Ланцет» статью о влиянии нового препарата на стафилококки. Чем и смог заинтересовать Карла Коллера, уже давно бьющимся над созданием лекарства от инфекций при травме глаз.

Наш новый офтальмолог обследовал маму и выдал неутешительный диагноз — катаракта. Матушка, выслушав диагноз, не особо и расстроилась, так как уже смирилась с неизбежным. Тем более, что левый глаз продолжал пока функционировать.

Но я-то знал, что это ненадолго. По крайней мере, так было у какой-то моей родственницы из первого мира. У кого точно, я так и не мог вспомнить, но катаракта одного глаза привела к заболеванию второго. А в силу осложненного диабета проводить замену хрусталика врачи отказались. И она лечилась каплями, которые приостанавливали помутнение хрусталика. Поэтому я и насел на американца с целью выяснить, как можно избавиться от этого заболевания в текущих условиях.

— Насколько я знаю, у вас в империи самым опытным хирургом-офтальмологом является Эрнест Блессиг. Ему принадлежит глазная лечебница в Петербурге. Но даже у него случаются неудачные операции по удалению части хрусталика. Можете его пригласить на консультацию.

— А есть ли препараты для закапывания в глаз, для улучшения состояния прозрачности хрусталика? — продолжал я пытать североамериканца.

— Увы, мистер Хухта. Подобных препаратов, которые гарантировали бы подобное действие — я не знаю. Можно, правда, прокапывать раствор кокаина для замедления распространения заболевания на второй глаз, — на полном серьёзе заявил мне Карл Коллер.

«Кока-Коллер» — неожиданно вспомнил я прозвище этого врача из личного дела, собранного мне агентами Усениуса. Так его в шутку называли коллеги в США за постоянное использование кокаина в лечебных целях. Явно намекая на название напитка Джона Пембертона, в первоначальном рецепте которого, в состав кока-колы входил кокаин, извлечённый из листьев коки, и кофеин из орехов колы. А доктор Коллер даже у нас, открыв для себя существование других средств анестезии в виде прокаина и новокаина, не оставил попыток предложить кому-нибудь ещё и кокаин.

Кроме этого, общаясь с Коллером, я узнал, что в это время офтальмолог и окулист — это разные профессии. Вернее, первая — это профессия, а второй, по его мнению — это так, подмастерье. Когда я пояснил североамериканцу, что в финском языке «silmälääkäri» — это глазной лекарь, врач, без разделения профессиональной деятельности, мне пришлось выслушать небольшую лекцию, что офтальмолог прежде всего — учёный, а окулистом может быть любой шарлатан, умеющий подбирать очки для пациентов.

Покидал я нашу клинику в расстроенных чувствах. А выйдя во двор, застал сцену, когда моя охрана перегородила дорогу трактору вывозящему снег, чтобы мы первыми проехали в ворота. Я же при виде трактора застыл, как вкопанный, так как в голове сложилась ассоциативная цепочка. Трактор «Бычок» — бычок на латыни — «Taurus» — таурин. Те глазные капли, которые принимала родственница, так и назывались — «Таурин». Поэтому, не объясняя ничего охране, развернулся и потопал назад, на поиски американского офтальмолога. С целью выяснить, открыли ли уже это вещество и, если да — то дать указание на создание глазных капель и апробацию их на заключенных.

……

3 января 1917 года. Гельсингфорс.

— Ну и что вы здесь такого изобрели? — поинтересовался у я толпы своих соратников, собравшихся в лаборатории Эрика Тигерстедта.

Помимо самого хозяина лаборатории, на продавленном диванчике, паре кресел и разномастных стульях разместились мои авиаторы — Том Рунеберг и Антон Фоккер, директор завода «Электроприбор» Генрих Осипович Графтио, младший Шмайссер, Владимир Григорьевич Шухов и, непонятно как затесавшийся в их компанию, директор Улеаборского автомобильного завода Йорген Расмуссен.

— Вот, Матти, смотри, — Тигерстедт после взаимных приветствий и рукопожатий потащил меня к странному прибору, установленному на медицинские носилки-каталку. — Это то, что мы назвали «радиометром», — торжественно произнёс он.

На первый взгляд, прибор напоминал ламповый радиоприёмник прямого усиления без корпуса, к которому зачем-то был подключен большой германский вольтметр от компании «Hartmann Braun». И к этому непонятному устройству тянулись провода от парочки аккумуляторов. А сверху всю эту конструкцию венчала сетчатая антенна.

— И что это за прибор?

— А ты сам догадайся, — предложил мне Антон Фоккер. — Тем более, что это была твоя идея. Я прав, Том? — Пихнул он своим плечом в плечо Тома Рунеберга, сидящего рядом.

В принципе, я догадывался что за прибор передо мной. И если он работает, то кардинально изменит всю нынешнюю авиацию. И я был этому рад. Но ещё больше я радовался тому, что мои авиаторы наконец помирились.

Ссора между Рунебергом и Фоккером возникла, опять-таки, из-за моего совета запихнуть пулемёт в вал двигателя, чтобы стрелять через кок винта. Вначале они работали вместе, но затем, когда раз за разом у них ничего толком не получалось, Том психанул и, наговорив лишнего Антону, забросил этот проект. В тот раз с реализацией стрельбы через кок Фоккеру помог Йорген Расмуссен.

Он предложил пропустить ствол между цилиндров его нового пятисотсильного V-образного двигателя. Ствол вывели в центре кока, а вал двигателя вращал винт через редуктор. Когда я увидел то, что у них получилось, то сразу вспомнил, что примерно такую же схему имел истребитель «Аэрокобра» из моего мира. Правда, в том самолёте двигатель находился за спиной пилота, а вал проходил у него между ног. Антон сразу ухватился за эту идею и с головой погрузился в работу, заново переделывая свой цельнометаллический истребитель.

А Рунеберга я подбил на переоборудование нашего четырёхмоторного «Гаккапелита» для осуществления трансатлантического перелёта. Том, которого пончиками не корми, а дай поставить какой-нибудь новый рекорд, нешуточно увлёкся этой идеей. И когда у него не получилось самому встроить в планер самолёта полые крылья Фоккера, то он пошёл к последнему на поклон.

Время от времени я заглядывал к нашим авиаконструкторам и подкидывал им различные идеи. От большинства которых они отмахивались, припомнив мне идею ствола пулемёта в вале двигателя. Но одна из них, видимо, их зацепила всерьёз. Другого я просто предположить не мог, видя перед собой явно рабочий образец первого в мире радиопеленгатора.

— Надеюсь, ваш радиопеленгатор работает? — усмехнувшись, поинтересовался я у всей этой компании.

— Вот! Берите пример с вашего руководителя, молодые люди! — вскочив со своего места и указывая на меня рукой, вскричал Графтио. — Пеленг — направление с голландского. То есть прибор, указывающий направление по радиосигналу. А вы как только его ни обзывали. И радиометр и аэрорадиокомпас, и тысячу других странных названий.