Жарова охватило радостное чувство открытия. Неужели все это на самом деле правда? Пустырник, да еще Пустырник-невидимка! Он выбросил вперед руку, надеясь схватить нечто мягкое, как вдруг услышал где-то внизу тоненький голосок:

— Вам кого?

Недоразумение заключалось в том, что Жаров, видя перед собой раскрывшуюся щель, смотрел горизонтально, но существо, открывшее дверь, оказалось чуть ли не на метр ниже возможного...

— Вы Карасик? — спросил Жаров, глядя сверху вниз на сморщенное лицо.

— Нуда. Это моя фамилия. А что? — неприветливо отозвался карлик, всем своим видом показывая, что собирается принять гостя прямо здесь, на пороге.

Жарову захотелось взять его за шиворот, затем с карликом под мышкой подняться по этой старинной лестнице, усадить его на стул (ведь должен же быть в его жилище стул?) и уж после вежливо, на правах истинного гостя, поговорить. Уже давно, с тех пор как он впервые увидел этот дом, еще в детстве, когда пухленькую Лидочку тут, наверное, в коляске вокруг фонтана возили, он мечтал побывать в этой загадочной башне...

Ладно, решил Жаров, не хочет пускать — его полное частное право, тут поговорим...

— Дверь не заперта, — начал он. — И замка нет. Кстати, почему? Кто замок-то вывернул?

— Кто-кго... — будто с возмущением ответил Карасик. — Сам я и вывернул, когда есть было нечего. На барахолку отнес.

Жаров помолчал.

— Вы тут случайно кота не видели? — начал он подбираться к новой теме.

— Какого кота? Их тут множество...

— Серого, дымчатого. У него еще веревка на шее.

— Нет, — сказал Карасик, — не пробегал.

Жарова охватила злоба:

— Он и не мог пробегать! Его задушили и спустили в каминную трубу.

— Надо же! — воскликнул Карасик. — Неужто к старушке в трубу?

— А вы откуда знаете?

— Да тут и нет никакой другой трубы.

— А правда ли то, — чуть возвышая голос, продолжал Жаров, — что вы грозились передушить всех котов из второй квартиры?

— Ну, было дело...

— Значит, с почином?

— Это какое-то недоразумение... — залепетал Карасик. — Я грешен во многом, но... Неужто вы думаете, что это я?

— А кто?

— Откуда мне знать?

— Я только что с чердака. Там полно твоих следов. Зачем это ты ходишь на крышу, а?

Говоря так, Жаров невольно подражал следователю Пилипенко, который всегда переходил с подозреваемым на «ты». Он увидел, как кровь отхлынула от лица карлика, его руки задрожали. Жарову вдруг стало жалко этого человека.

— Я это... — сказал Карасик, казалось, не замечая такого неожиданного сближения с незнакомцем, его грубой фамильярности, — сижу там, воздухом дышу. А разве нельзя?

— А кого ты там, между прочим, высматриваешь все время? Уж не пресловутое ли чудовище с пустыря?

— Какое ж оно пресловутое! — хмыкнул Карасик. — Оно вообще не водное, а по земле перемещается.

— Как? Ты его видел?

Карасик помолчал, глядя в сторону, затем поднял на Жарова голову и ответил решительно:

— Видел. И множество раз.

6

Жаров с удивлением смотрел на этого маленького человечка, а тот, высоко задрав голову, твердо сжав губы, вылупил на него свои и без того довольно-таки круглые глаза.

Это не может быть массовым психозом, с волнением подумал Жаров. Значит, все-таки есть какое-то животное или одичавший, обезумевший человек...

— Расскажи-ка подробнее. Кого ты видел? Как он выглядит?

— Пустырник-то? Ну... — Карасик развел руками. — Трудно так вот точно сказать. Я его всегда издали видел. И всегда вечером, когда темнеет.

— Какой он? На кого похож?

— На паука.

Жаров вздрогнул.

— Ты хочешь сказать, что по пустырю бегает большой паук и ты ясно видел его с крыши?

— Не ясно. Я же говорю: он в темноте бегает.

— Какого размера этот мутант? С кошку, с собаку?

— С человека.

На секунду Жарову показалось, что перед ним настоящий безумец.

— Сколько у него лап?

— Я не считал.

— Так что — точно много лап, как у паука?

— Он и есть паук. Много у него лап.

Это уже совсем никуда не годилось. Если орангутанг или кто-то там сбежал из зверинца — оно понятно, Но откуда мог сбежать огромный паук?

— Хорошо, — сказал Жаров и достал из кармана платок, развернул его. — Это принадлежит тебе?

Карасик мельком глянул на комочек белого вещества и отрицательно покачал головой.

— Я, конечно, знаю, что это такое, но... Это не мое.

— И что же это такое? — спросил Жаров.

— Пластика.

— Я и сам вижу, что пластика. Художественная пластика, из которой можно лепить всякие фигурки. Но как она оказалась на твоем чердаке?

— Так уж и на моем. Там кто угодно ходит. Дети соседские могут. Или бандюган какой-нибудь забрался, слепки с ключей делать. Почем я знаю?

Жаров спрятал пластику в карман, кивнул на прощанье Карасику и сошел по лестнице. На площадке он остановился и выглянул на улицу. Отсюда, из центральной части дома, хорошо просматривались оба его крыла. Так и есть: окно Лидочки было темным. Следовательно, она со своим шкипером уже легла.

Пакостно на душе. Проходя мимо двери Лидочки, он с грустью глянул в сторону этих якобы райских врат...

Дверь была приоткрыта. В щели светились серые злобные глаза. Жаров не сразу понял, что они принадлежат Анне Трофимовне.

— Вы были на чердаке? — тихо спросила она.

— Да, — ответил Жаров.

— А к нему заходили?

— Да, навестил... — Жаров сразу понял, кого имеет в виду старушка, понял также, что это зловещее к нему, означает, что Анна Трофимовна, как и Лидочка, подозревает Карасика. — Он тут, наверное, и ни при чем, — произнес Жаров; правда, его слова прозвучали фальшиво.

— Я уверена, что это сделал он, — прошипела Анна Трофимовна. — И я уверена, что он не останется безнаказанным.

Дверь клацнула. Внутри квартиры послышалось шарканье старушечьих шагов. Тихо мяукнула кошка.

Жаров выбежал на улицу Блюхера, поймал машину и домчался до>редакции.

Что за дурацкая идея иметь в баре представительское виски? Все это виски порой приходится «представлять» ему самому.

7

Жаров проснулся на своем неизменном кожаном диване, под неизменной солдатской шинелью. Первое, что он увидел, сфокусировав взгляд, была из тумана набирающая резкость и массу, ополовиненная пузатая бутылка. Жаров застонал.

Поднявшись, он- сделал несколько нетвердых шагов к столу, взял бутылку и, держа ее на отлете, словно собираясь вышвырнуть в открытую форточку, донес до холодильника, где и похоронил, надеясь, что весьма надолго. По пути, между прочим, ткнул в кнопку компьютера. Пока умывался и чистил зубы, агрегат, ворча внутри своим подвижным железом, настроился на ровно гудящую бодрость.

Жаров утвердился в кресле. Был четверг, второй, назначенный самому себе выходной: у всех нормальных людей — рабочий день. Время — девять пятнадцать.

Жаров нашел недавнее электронное письмо от одного парня по имени Григорий и бегло перечитал его. В письме рассказывалась ужасная история о том, как он, Григорий, будучи на отдыхе со своей подругой, посетил Троекуровский пустырь, где в два часа ночи на них напало отвратительное чудовище. Письмо, вероятно, претендовало на роль газетной заметки, а сам Григорий — на собкора «Курьера». Ну-ну. Канцелярский язык вкупе с орфографическими ошибками, пожалуй, навсегда, закрывал ему путь в большую журналистику.

Телефон, оставленный автором, был рабочий: судя по первым двум цифрам, офис располагался где-то рядом, в центре. Жаров набрал номер и сразу напал на самого Григория. Тут же выяснилось, что девушка, которая в два часа ночи прогуливалась с ним на пустыре, сидит в этой же комнате, занимаясь каким-то там дизайном. Жаров договорился о встрече в клубе на Чехова, бывшей советской пельменной, через полчаса. Похоже, начальство молодых людей не слишком следило за их присутствием на рабочих местах.