— Спасибо, однако, — после чего пошел искать свое место, которое сразу найти не смог. Тогда на помощь оленеводу пришли другие депутаты. Весь зал провожал Ивана Ивановича долгими несмолкающими аплодисментами.

В гостиницу Ваню доставили с почетом на черной «Волге», а Малинин задержался по каким-то делам.

В половине восьмого вечера Малинин открыл дверь люкса и с удивлением увидел, что в кресле сидит трезвый Иван Иванович, уставившись в одну точку. На уши оленевода были надеты комнатные тапочки.

«Не умом ли тронулся наш Герой от впечатлений?» — подумал Малинин, а вслух произнес:

— Ваня, что с тобой, милок? Ты зачем тапки на уши надел?

— Ладио слусаю. Больно гломко ласговаливает. А с тапоськами холосо.

— Видишь у радио колесико? Покрути его — будет тише или громче, как тебе надо, а тапки сними и обуй на ноги.

— Боюсь, есе обосгусь, с тапоськами лусе!

— Радио не обжигает и током не бьет. Видишь, я кручу — и ничего.

— Вот сам и клути, а мне так лусе, — ответил упрямец.

— Пошли, Ваня, в ресторан, поужинаем. Да сними ты эти тапки, наконец!

Иван Иванович нехотя снял тапочки, надел их на ноги и сообщил:

— В лестолан не хосю! Там сум! Сисас плидет дилектол магасин. Будем обмывать олден и медаль!

— Этого еще не хватало! — недовольно сказал Малинин.

— Оставайся с нами! Выпить есть. Водка колисневая какая-то. Восьми себе банку иклы — кусай, а коске одной хватит. Две я усе убольсисе отдал.

— Нет, Ваня, я пойду поужинаю. Принимай своего директора один.

— Ну, не хосесь, как хосесь, иди!

Малинин покушал, прогулялся по свежему воздуху и через два часа вернулся обратно.

За столом в обнимку сидели депутат с директором магазина и пели песню: «Расцветали яблони и груши...» На столе стояли две пустые бутылки из-под армянского коньяка, в тарелке лежала закуска, а в пустых стаканах загорали орден и медаль. Друзья уже были изрядно пьяны, поэтому Малинин культурно выпроводил работника торговли за дверь, а орденоносца уложил спать.

На следующий день Иван Иванович сильно болел с похмелья и на сессию не пошел. Малинин пытался растолкать соседа, но, видя, что это бесполезно, прекратил свои потуги и недовольно произнес:

— Ладно, спи, скажу — приболел. Думаю — без тебя обойдутся. Только больше не пей! — и уехал во Дворец съездов.

Примерно в восемь часов вечера Малинин вернулся в гостиницу и, подходя к своему номеру, почуял неладное. Он открыл дверь и пришел в ужас. Полы были залиты водой, изо всех кранов хлестали струи, а в переполненной ванне спал голый орденоносец.

Игорь Николаевич спешно перекрыл все краны, спустил воду, похлопал Ивана Ивановича по щекам, пытаясь разбудить его и привести в чувство. Однако абориген был в стельку пьян, ни на что не реагировал и бурчал что-то нечленораздельное. Пришлось в аварийном порядке вызывать администрацию. Технички тряпками стали собирать воду и выливать ее в туалет. Комната ниже этажом оказалась тоже затоплена. Малинин кое-как уладил инцидент с директором гостиницы, обещал возместить ущерб, принес тысячу извинений, а абориген в костюме Адама проспал в пустой ванне до утра.

Далеко за полночь Малинин выпил успокоительные капли, но толком заснуть не мог. В полусне сверху на него лились потоки водопада, голый Иван Иванович тряс мужским достоинством, на которое были навешаны ордена и медали. При этом коряк кричал: «Давай обмоем!» — а потом набрасывался на Малинина и душил его за горло. Игорь Николаевич просыпался в холодном поту, после чего мучился от бессонницы.

Терпение у председателя облисполкома лопнуло, но выхода из создавшейся ситуации он не видел. Находиться постоянно с Кайныном он не мог, а приставить к нему милиционера тоже было нельзя. Иван Иванович обладал депутатской неприкосновенностью. Таскать его на сессию также не было никакого смысла. Малинин решил провести с депутатом воспитательную беседу и привести его в чувство.

— Ваня! — начал Малинин, когда водяной утром выбрался из ванны и надел трусы. — Ты почему так себя ведешь, позоришь меня и звание депутата?

— А сто я сделал?

— Пьянствуешь, на работу не ходишь, а вчера вечером гостиницу водой затопил! Я тебя назад на Камчатку отправлю!

— Затопил?! Я се не хотел! А пить больсе не буду!

— Ну, смотри! Последний раз тебя предупреждаю! Сегодня на сессию пойдешь?

— А се я там не видел. Я лусе дома посису.

Похоже, Ивану Ивановичу все было до лампочки, а наставления Малинина — как мертвому припарки.

Когда вечером Малинин вернулся домой, то, к своему удивлению, увидел трезвого соседа и подумал: «Мои слова подействовали. Оленевод взялся за ум!» Но надежды Игоря Николаевича оказались напрасными. Кайнын вилкой продырявил пиджак и прикрутил орден, а рядом прицепил медаль.

— Ваня. Ты же не на ту сторону награды повесил? Орден и медаль носятся на левой стороне груди, а ты прикрепил на правую, — подсказал соседу председатель.

— А какая ласниса. Так дасе лусе! — ответил орденоносец и пошел «погулять и столицу посмотреть», а через час вернулся обратно под мухой и стал просить у Малинина денег в долг.

— Я же тебе только что пятьсот рублей одолжил, да и в магазине тебе деньги вернули. Ты куда их деваешь? — спросил Малинин.

— Моя гуляла, подосли две сенсины в класивых платьях. Одна молодая с лебенком на луках, длугая сталая с солотым субом. Она мне говолит: «Посолоти луску, всю плавду скасу!» Я ей дал сто дублей. А потом она мне гадала.

— И что нагадала?

— Сто мне дадут Гелоя Советского Союса!

— А деньги куда дел?

— Сенсины выманили. «Давай, — говолят, — деньги, а то помлесь завтла». А мне помилать не хосеся! Сыснь долосе. Я все и отдал.

Малинин денег не дал, тогда в отместку ему Иван Иванович на следующий день пропил медаль.

— Как ты, Ваня, орден не продал? — поинтересовался председатель.

— Олден нелся плодавать, там Ленин налисован, а Ленин вость, однако. Как востя продас? Глех! — с неоспоримой логикой твердо ответил абориген.

— И за сколько медаль продал, Иван?

— За тысю!

— Продешевил. Медаль-то золотая!

— А мне все давно. Савтла к Блесневу схосу, поплосу свесту гелоя, сенсины се нагадали, а у него их много, одну мне даст!

— Брежневу звезды самому нужны. Он их любит. А тебя к нему и близко не подпустят.

— Посему? Я се депутат!

— Таких депутатов, как ты, по России много, а Брежневу нас один. Его уважать и беречь надо. А ты хочешь у него звезду забрать. Нехорошо!

Иван Иванович задумался, почесал затылок и изрек:

— Ладно, пусть носит. Мне и одного олдена хватит.

— Смотри не пропей, как медаль!

— Там се Ленин, как его плопьес? Сто ты говолис? Однако! — возмутился орденоносец.

Четыре дня в Москве пролетели незаметно. По окончании сессии депутаты, полные впечатлений, вернулись на Камчатку.

Малинин в сопровождении охраны отправил Кайнына в аэропорт, чтобы тот улетел домой. Однако оленевод от охраны сбежал, опохмелился, на такси приехал в центр и беспрепятственно прошел в приемную к председателю облисполкома. Секретарь попыталась задержать пьяного посетителя, но тот уверенно пояснил ей:

— Я депутат Кайнын, гелой, — и показал на орден Ленина, — мы с Иголем Николаевисем в Москве, однако, вместе сыли, мне осень надо его увидеть.

Секретарь по внутреннему телефону связалась с начальником:

— Игорь Николаевич! К вам какой-то депутат Кайнын с орденом на груди рвется. И он, похоже, нетрезв.

— Да он трезвым и не бывает, Анна Ивановна. Кайнын — депутат Верховного Совета СССР, надо бы знать. Нас таких на Камчатке всего двое. Пропустите.

Кайнын ногой открыл дверь в кабинет председателя облисполкома, нетвердой походкой подошел к столу и сказал:

— Сдолово, Иголек! Как сыснь? Холосо? Дай Ване всаймы пятьсот луплей.

— Сколько тебе занимать можно? Уже всю мою зарплату забрал. Совесть надо иметь! Ваня, езжай домой, завтра тебя мои ребята на самолет посадят. Зачем сегодня от них убежал?