— Замыслы, конечно, грандиозные, — сказал Андрей, терпеливо выслушав всю эту болтовню и начиная ощущать раздражение. — Только гляди, бизнесмен, как бы тебя тут... Я вот не пойму, чего драндулет у тебя такой потешный? Просто со смеху лопнешь...
— Оригинальная модель. Нужна в глазах будущей публики для сближения времен, — нисколько не смущаясь, заявил мотоциклист. — Если идолу поклонялись и приносили жертвы в этих лесах лет пятьсот тому назад, то моему мотоциклу всего сто лет.
— Ну а шпоры зачем?
Из-за шпор мотоциклист почему-то рассердился.
— Вообще ты подозрительный тип и задаешь слишком много вопросов, — объявил он студенту. — Итак, завтра я назначаю вторжение в мир языческих духов. Надеюсь, ты мне не конкурент. В случае успеха моего предприятия, могу взять тебя менеджером.
Андрею захотелось сказать, что подозрительным и беспардонно нахрапистым типом ему представляется как раз такой странный предприниматель. Однако он вспомнил подземного мужика и промолчал: черт их тут всех знает, кто из них кто...
Ржавый агрегат на колесах затарахтел, взвыл противно и, оставив вонь третьесортного бензина, умчал своего наездника в белесый туман пыли.
Усталый и немного опечаленный, возвратился Андрей в сельцо. По дороге умиленно отвлекался на августовские удлинившиеся сумерки, на великолепные, расцветшие к вечеру, ярко-белые цветы белозоры, в народе называемые «ясными очами». Пахли цветы душисто и тонко, как жасмин; к их аромату присоединялся запах полыни, укропа, мяты, а из леса — Мокошовой ломи — тянуло сырым, с далеким смрадцем болота, ветром. Возник месяц, желтый и большой, как в сказочном фильме, — выставил рог сначала из-за стога бывшего бригадира Игната Игнатьича Вавилова, а потом из-за покосившейся крыши его же ветхого дома.
Бабка Агафья, круглолицая старуха, у которой Андрей останавливался на ночевки третий год, заглянула к нему в корзину. Ощерилась, сказала «ххы-ы», однако позвала ужинать горячей пшенной кашей и козьим молоком. «Ну, грибоноши... — бормотнула бабка Агафья, — шляются где ни попадя, а в настоящие-то грибные места ни ногой...» Она опять хыкнула, фыркнула как-то странно, не по-людски, и ушла от студента, прикрыв рот широкой ладонью. Видно, от его охотничьих успехов разбирал ее смех.
Ночью Андрею не спалось. Месяц с ехидной рожей норовил засматривать в оконце и светить прямо ему в лицо. Кто-то далеко-далеко выл долго и пронзительно тонким голосом. На нервы действовал невообразимо.
— Волк, что ли? — ворочаясь, глухо спросил студент.
— Не волк, не боись, молодшенький, — зевнула старуха и сонным голосом предположила: — Сынок ведьмин брошенный плачет, мамкину титьку просит где-нибудь под кустом, а жаба бородавчатая его кусает. А то, можеть, перекидыши какие из людей собрались на собрание, голосують...
— Перекидыши — это оборотни? — уточнил фольклорист-филолог.
— Они, они, миленький. Али со старого кладбища упырь жалуется. Попил в былые-то времена кровушки, по нынешней весне могилку его размыло. Он и мучается, сердешненький. Потому н лежать ему теперя негде, ни младеньчика какого загрызть не удается, печали одни у упыря... Жалко его... А ты сам-то, Андрюшенька, по грибы завтре идешь? Так вот, не кружись ты у Мокошовой-то ломи, не озорничай зря. Ступай себе на Паратово али на Соловьеве, и сам цел останешься, и корзиночка полнехонька будеть.
— А как ты, бабка Агафья, узнала, что я побывал на Мокошовых болотах? — не утерпел Андрей и напрягся подозревающее и тревожно.
— Да как-то случайно узнала, — равнодушно ответила старуха и захрапела.
Чуть свет Андрей вышел, как и вчера, решительный, бодро попыхивавший сигаретой. Громко шурша сапогами, зашагал в чистые безопасные перелески. В окне мелькнуло заспанное лицо бабки Агафьи, проследило за ним.
Протопав километра три навстречу лучистому вееру восходящего солнышка, студент остановился. Съежился, лицом позеленел и встопорщился даже под кепарем, буд то пес. Любопытство обуяло его и жгло где-то под мозжечком нестерпимо. Он пригнулся, как злоумышленник. Огляделся по сторонам и помчался, перепрыгивая через палые деревья, к Мокошовой ломи.
Время промелькнуло немалое. Солнце давно взошло, когда студент-филолог отыскал среди древней пущи черную блестящую грязь заветного болота. Оно тянулось полосой в глухой тишине, в сыром мглистом сумраке. Разведчик затаился в кустах, прислушиваясь. Думал распознать вдалеке назойливое тарахтенье ржавого мотоцикла. Этот звук возник, как еле уловимое громыхание грозы за невидимым горизонтом. Потом приблизился и явственно нарушил лесную тишь в не столь дальних уже пределах.
Вспомнил тут Андрей из изучаемых им древних писаний: «И сходятся мужи и жены и девицы на адское плещевание и бесстудный говор, на бесовские деяния и плясания, на богоотринутые прелести, буйные песни и капищное скакание...» Эти забавы задумал воплотить остроумный мотоциклист, проведав о чем-то у окрестных жителей про якобы сокровенные здешние чудеса.
Знакомый уже звук, похожий на хлопок лопнувшего детского шарика, насторожил студента. Из-за кустов он увидел, как поднялась над гладкой струистой грязью змеиная головка на чешуйчатой шее, блеснули зеленовато-хризолитовые глаза, и неведомое пресмыкающееся быстро задвигалось в определенном направлении посреди своей грязевой стихии.
Где на корточках, где на четвереньках, а где и ползком крался Андрей за волшебным существом. Нередко в омерзении и страхе натыкался на крупных гадюк. На одну едва не оперся случайно, да вовремя отдернул руку. Гадюки шипели ему вслед и чертили на бархатистом мху черные извивающиеся иероглифы. Однако Андрею повезло: ни одна не ужалила настойчивого наблюдателя.
Тем временем «гадючая царица» (так мысленно студент назвал странное змееподобное существо, обитавшее в блестящей грязи удивительного болота) продолжала стремительно двигаться, посматривая хризолитовыми глазками поднятой головы. Скоро болото закончилось неожиданно светлым и прозрачным озерком всего метров в двадцать пять шириной. У берега, притянутый согнутой ивовой веткой, находился круглобокий долбленый челн.
Зеленоглазое лохнесское чудище из-под Протвино, приподнявшись, перевалилось через борт челнока и долго еще втягивало в эту утлую скорлупку тяжелое чешуйчатое туловище, нагромождая гору отсвечивающих на солнце змеиных колец. Тростничок у берега, невысокий, с перистыми верхушками, на мгновенье полуприкрыл от взгляда Андрея челнок. А когда ветерок отогнул перистые верхушки, студент беззвучно ахнул.
Медленно, чуть покачиваясь, челнок плыл через озерко. Вместо омерзительного пресмыкающегося в нем сидела совершенно обнаженная юная женщина дивной красоты — с белоснежным телом, хрупкой спиной и покатыми плечами. Белокурая головка на высокой и нежной шее была украшена венком из водяных лилий. Опустив в воду тонкую руку, она тихо гребла, подгоняя челн. За озерком пестрел свежо и пышно лужок, пленяя райской зеленью и несметными цветами — от лютиков, ромашек, колокольчиков и гвоздик до медово благоухающей таволги и диких роз. Челнок причалил среди невысокой прибрежной осоки. Обольстительно изгибаясь и поводя тучными атласными бедрами, красавица ступила через борт в воду и вышла на лужок. Яркое солнце осветило ее всю: бледное личико с огромными хризолитовыми глазами и пухлыми алыми губами, вздрагивающие розоватые соски, соразмерную чашу живота с пушистым треугольником и стройные лядвии, отсвечивающие серебром.
Безумное влечение сжало горло Андрея тянущей спазмой. Голова его закружилась от страсти, тело тряслось ледяной дрожью. Он готов был, позабыв все страхи, весь этот ужасающий мираж, подняться из-за кустов и броситься к ней напролом, вплавь — через болото и озеро... Но на лесном берегу, не въезжая на пестревший луг и опираясь на свой чудной агрегат, стоял мотоциклист. Пристально и смело, слегка сощуренными стальными глазами, он рассматривал голую блондинку и о чем-то напряженно размышлял. Нетерпеливо суча коленями, она призывала его плавными взмахами маленьких рук. Слегка пританцовывала, тряся грудями и посылая на расстоянии поцелуи сочным, прелестным ртом.
