— На второе будет рагу, — продолжила Кузьминична, усаживаясь напротив. — Еще пироги с грибами, клюквенный морс. Уж не обессудьте за скудость, Сергей Владимирович, чем богаты...

— Что вы, право, Кузьминична, — возразил я. — Какая скудость? Очень даже хороший стол.

Я осторожно попробовал неудобоваримый с виду свекольник и чуть язык не проглотил. Умеет моя хозяйка готовить... Что есть, то есть.

— А вкусно как! — похвалил я. — Удивляюсь, вам, Кузьминична, как вы, при таких кулинарных способностях, и одна?

— Опять за свое? — насупилась Кузьминична. Она посмотрела на меня, на Лию, снова на меня и неожиданно лукаво улыбнулась. — Вот ежели бы сбросить годков так шестьсот-семьсот, то вас, Сергий свет Владимирович, непременно бы захомутала!

Я поперхнулся. Шутит она насчет шестисот-семисот лет или?..

Лия тихонько рассмеялась.

— Что вы прибедняетесь, Кузьминична? — сказала она. — Вы и сейчас женщина в самом соку. Попробуйте, а вдруг клюнет? — Лия покосилась на меня. — Известная истина: путь к сердцу мужчины лежит через желудок.

Кузьминична покачала головой, улыбнулась:

— Что вы, Лиечка, неужто я буду его у вас отбивать? Вы такая пара...

В этот раз поперхнулась Лия и не нашлась, что ответить. Я посмотрел на нее и увидел, как она снова покраснела.

— И когда только вы успеваете готовить? — перевел я разговор на другую тему и потянулся за пирогами. — Вроде бы с утра вас дома не было...

— Стряпать дело нехитрое, — отмахнулась Кузьминична. — Да вы кушайте, кушайте! Пироги с грибами, утром в лесу насобирала.

Я отдернул руку и с подозрением посмотрел на Кузьминичну.

— Случайно, не мухоморов?

Кузьминична рассмеялась:

— Что, Сереженька, видели, как Ксенофонт мухоморы лопает? На то он и птеродактиль. — Она пододвинула ко мне блюдо с пирогами. — Здесь белые, подосиновики и подберезовики. Так что не берите дурного в голову, кушайте. Мухоморы у нас только Хробак собирает.

Я взял пирожок, надкусил. Пышный, только что испеченный и, как всё у Кузьминичны на столе, вкусный.

— Для Ксенофонта собирает?

— А то для кого же? Правда, и сам иногда употребляет...

Я икнул.

— И... И как?

— А что ему сделается? Он же — Хробак!

Второй раз я слышал, что Хробак это не просто имя, но уточнять, что оно означает, не стал. Если он употребляет мухоморы, то за столом лучше не интересоваться. Мало ли что может оказаться, хотя я и не из брезгливых.

В коттедже напротив со стуком распахнулось окно, в него высунулся Василий и страдальческим голосом позвал:

— Кузьминична...

— Чего тебе, болезный? — повернулась к нему Кузьминична.

— Кузьминична, у тебя гости?

— Гости, Васек. Сергий свет Владимирович и Лия. А тебе что?

— Раз гости, то и выпить имеется?

— Имеется, Васек. Морс клюквенный. Хочешь?

Василий подумал.

— И все? — упавшим голосом спросил он.

— И все.

— Чтоб ты сгорела со своим морсом... — простонал Василий и с треском захлопнул окно.

Кузьминична отмахнулась полотенцем, расшитым красными петухами, и я не успел заметить, добавился ли на полотенце еще один петух.

— Бедолага... — вздохнула Кузьминична. — Вроде ничего мужик, да больно слаб до спиртного. А как гости начинают к нам наезжать, так пьет беспробудно и меры не знает.

Сердобольной Кузьминична была сверх меры, как Василий в потреблении самогона. В голове не укладывалась, как у известной всем матери Кузьмы может оказаться такая внучка.

Больше мы за обедом не разговаривали. Лия ела молча, скорее всего, опасаясь беспочвенных намеков Кузьминичны, я же был настолько голоден, что, отбросив приличия, которые поначалу более-менее старался соблюдать, мел со стола все подряд. И необычный цвет блюд меня уже нисколько не смущал. Принеси Хробак кузовок мухоморов, наверное, и их бы употребил.

Кузьминична, по своему обыкновению, с нами не обедала, сидела напротив, подперев ладонью щеку, переводила умильный взгляд с одного на другого и улыбалась. Наверное, вспоминала свою молодость семисотлетней давности.

Когда мы перешли к клюквенному морсу, Кузьминична наконец сказала:

— Ходили мы с Дурдычихой сегодня поутру в лес по грибы. Грибов видимо-невидимо, а черники еще больше уродило... — Она с хитрецой посмотрела на нас. — Жаль, лукошко всего одно с собой прихватили, некуда ягоду было собирать. А то бы вечером пирогов с черникой напекла...

Намек был чересчур прозрачным, чтобы понять, к чему она клонит.

— Спасибо, Кузьминична, было очень вкусно, — поблагодарила Лия за обед. — Я бы с дорогой душой сходила по ягоды, но надо найти Ля-Ля.

— Вот и я о том же говорю, — поддакнула Кузьминична. — Как кузовок черники в Аюшкином логу наберешь, тут-то Ля-Ля и объявится.

Лия ничуть не удивилась зависимости появления Ля-Ля от степени наполнения кузовка черникой. Удивилась другому.

— В Аюшкином логу? — недоуменно переспросила она, посмотрела на меня и непонятно почему снова покраснела.

— В Аюшкином, — подтвердила Кузьминична. — Там черничник большой и ягода самая крупная, самая сладкая.

Лия недоверчиво покрутила головой.

— А Ля-Ля чего туда занесло?

— Неисповедимы пути слепой телепортации, — ответила Кузьминична, и у меня отвисла челюсть. Вот-те и деревенская бабка! То все талдычила: «Сергий свет Владимирович, Сергий свет Владимирович...» и вдруг на тебе — телепортация!

— А чтоб одной в лесу не страшно было, я тебе сопровождающего дам, — сказала Кузьминична и выразительно посмотрела на меня.

У меня перехватило дух.

— Дык, я... Енто... Мы завсегда... Мы робяты таки...

Уж и не знаю, откуда во мне деревенская старорежимность речи проклюнулась. От квартирной хозяйки заразился, что ли? Если ей можно современными словечками вроде «телепортации» бросаться, то чем я хуже?

Лия скептически оглядела меня.

— Еще неизвестно, кто при ком будет сопровождающим. Как бы ему самому в лесу страшно не стало.

Глава шестая

К лесу мы прошли по тропинке через огород Кузьминичны. Более аккуратных грядок мне видеть не доводилось, однако, не будучи специалистом по огородным культурам, ничего необычного в растениях я не обнаружил и, как ни вглядывался, ни кустов растительного мяса, ни бздыни, ни растущего из земли мифического сметанного вымени так и не увидел. Быть может, урожай трансгенных растений уже собрали и он теперь лежал в закромах? Преддверие осени, как-никак, и большие участки огорода зияли идеально ровными проплешинами чисто убранной, тщательно перекопанной земли.

Сразу за огородом протекала мелкая и узкая, метра три-четыре шириной, речушка, не обозначенная на карте. Она выходила из леса, текла вдоль огородов и, не доходя до древней избы Хробака, снова поворачивала в лес. У куста калины, рдевшегося налитыми гроздьями ягод, через ручей был переброшен утлый деревянный мосток, по которому мы, распугивая лягушек, по очереди осторожно перешли на другой берег и углубились в лес.

Если у дороги на Мщеры лес выглядел густым, чуть ли не дремучим, без единой тропинки, то здесь он был редким, почти без кустов, сухостоя и валежника, словно ухоженный. Под ногами шуршала прелая прошлогодняя листва, мягко пружинила опавшая хвоя.

— Далеко до Аюшкина лога? — спросил я.

Лия, строго соблюдавшая дистанцию между нами, неопределенно повела плечами.

— Когда как. Когда минут пятнадцать идти, когда полчаса. А если леший водить начнет, то и заблудиться недолго.

Я помолчал. Либо шутки у Лии такие, либо... В конце концов, если в деревне есть домовики и огородники, то почему в лесу не быть лешему? Хотя в таком редком лесу в наличие лешего верилось с трудом. Леший не огородник, сухостой и валежник убирать не станет. Впрочем, неопределенности пути к Аюшкину логу было и рациональное объяснение — близость Кашимского аномального треугольника, в котором не раз отмечались сдвиги во времени.

— Никак не пойму, — сказал я, — ты родом из Бубякино или я ошибаюсь?