К утру возле лагеря собрались украинцы. Мой ребёнок выделялся золотыми волосами и голубенькими глазёнками. Он всем нравился, и одна украинка предложила мне, что она его усыновит: «Всё равно вас убьют, жалко ребёнка, отдайте его мне». Но я не могла отдать Шуру.

В три часа дня нас перевели в наш лагерь. Когда мы к нему приблизились, ещё больший ужас охватил нас. Это было здание старой синагоги, полное перьев от разодранных подушек.

Всюду валялись кофточки, детские туфельки, старая посуда, но больше всего было перьев. Оказалось, что в эту синагогу немцы согнали Немировских евреев и отсюда повели их на казнь. Хорошие вещи забрали, а старые остались. В подушках искали золото и потому разорвали их. Нас окружили колючей проволокой и заперли. Приезжали полицмейстер Гениг [Ениг] и его помощник «Крошка».

Вечером пригнали к нам стариков, больных и детей, которых румыны отказались оставить на их стороне. Это было страшное зрелище...

20 августа утром устроили перепись: отобрали работоспособных, человек 200, оставались ещё 100 стариков и больных, 60 детей. Полицмейстер Гениг, улыбаясь, сказал: «Ещё один нескромный вопрос - кто из женщин в положении?» Назвалась Блау, женщина на восьмом месяце, мать пятилетнего ребёнка. Он её записал, потом всем приказал собраться, идти без детей на работу. Оставались только матери с грудными детьми. Я решила - пусть застрелят, а Шуру я не оставлю. Я стою с ним. Ко мне подошла молодая женщина в слезах и сказала: «У меня ребёнок десяти месяцев, я боюсь остаться, чтобы меня не застрелили». Я ей предложила, чтобы она оставила ребёнка мне.

Я осталась в лагере. Другие уходили работать на шоссе и возвращались, когда уже смеркалось. Запрещалась всякая связь с населением. Выдавали раз в день гороховую похлёбку без соли и без жиров и 100 г хлеба. Дети умирали от голода. На счастье, некоторые украинки бросали детям немного фруктов и хлеба. Я, как единственная смыслящая в медицине (по образованию я провизор), была назначена врачом лагеря и имела возможность иногда ходить в аптеку и украдкой приносила детям немного еды. Это была капля в море. Люди работали как рабы, не могли даже помыться, чуть что - палка. Стражники напивались и ночью избивали всех. Немецкое начальство забирало все пригодные вещи. 6 сентября адъютант полицмейстера проверял нас. Он подозвал меня, чтобы помочь ему разобрать имена. Шура заплакал, я ему рукой показала, что нельзя стоять рядом со мной. Немец заметил и сказал: «Пусть ребёнок подойдёт к своей мамочке».

13 сентября в два часа дня подъехала машина: полицмейстер Гениг, «Крошка» и его помощник-украинец, которого звали «Вилли». Они объявили, что 14 сентября все дети и нетрудоспособные будут направлены в другой лагерь, чтобы «не мешать работать». Они составили списки больных, стариков и детей. Остальных осматривали, как лошадей. Кто не бодро шёл или чем-либо не понравился, попадал в чёрный список. Мы поняли всё. Муж схватил Шуру, зажал ему рот и перелез через проволоку. В дом его не впустили, но оставили в огороде.

Ночь с 13 на 14 сентября. Большое двухэтажное здание синагоги. Света не было. У некоторых нашлись огарки, зажгли их. Каждая мать держит на руках ребёнка и прощается с ним. Все понимают, что это - смерть, но не хотят верить. Старый раввин из Польши читает молитву «О детях», старики и старухи ему помогают. Раздирающие душу крики, вопли, некоторые дети постарше стараются утешать родителей. Картина такая страшная, что наши грубые сторожа и те молчат.

14 сентября. Людей подняли до рассвета, погнали на работу, чтобы они не мешали... Я тоже пошла. Я не знала, что с мужем и ребёнком - живы они или попали в лапы убийц.

Некоторые матери пошли на работу с детьми, некоторые старухи принарядились и тоже пошли на работу, пытаясь уйти от смерти.

Эсэсовцы тщательно осматривали ряды, извлекали всех детей. Шесть матерей пошли на смерть со своими детьми - они хотели облегчить детям последние минуты. Сура Кац из Черновиц (муж её был на фронте) пошла на смерть с шестью мальчиками. Вайнер пошла с больной девочкой, Легер, молодая женщина из Липкан, молила палачей, чтобы ей разрешили умереть с её двенадцатилетней дочкой, красавицей Тамарой.

Когда мы шли на работу, мы встретили машины со стариками и детьми из лагеря Чуков и Вороновицы. Мы видели издали, как машины останавливались, как стреляли. Потом палачи рассказывали, что заставляли обречённых раздеться догола, грудных детей бросали живыми в могилы. Матерей заставляли смотреть, как убивали их детей.

В лагере Чуков находился наш приятель из Единец, адвокат Давид Лернер с женой и шестилетней девочкой, а также родителями жены - Аксельрод. Когда в сентябре убивали детей, им удалось спрятать девочку в мешок. Девочка была умная и тихая, и она была спасена. В течение трёх недель отец носил девочку с собой на работу, и ребёнок всё время жил в мешке. Через три недели наш зверь «Крошка» приехал забирать хорошие вещи. Он подошёл к мешку и ударил его ногой. Девочка вскрикнула и была раскрыта. Дикая злоба овладела палачом, он бил отца, бил ребёнка и забрал у них все вещи, оставив всю семью почти без одежды. Всё-таки девочку он не убил, она осталась в лагере и всю зиму прожила в смертном страхе, ожидая каждый день смерти. 5 февраля при второй «акции» девочка была взята вместе с бабушкой. Безумный страх овладел ребёнком, она так кричала всю дорогу на санях, что детское сердечко не выдержало и оборвалось. Бабушка принесла ребёнка к роковой яме уже мёртвым. Мать, узнав об этом, сошла с ума, её расстреляли, вскоре убили отца - так погибла вся семья.

Когда вечером мы вернулись в лагерь, было тихо и пусто, как на кладбище. Вскоре приехал полицмейстер и вызвал меня. Он спросил, где я была и где теперь мой ребёнок. Я ответила, что была на работе, а где мой ребёнок - это он знает лучше меня. Он ничего не сказал, уехал.

Ночью вернулся муж. Он оставил ребёнка у одной украинки Анны Рудой, и та обещала найти ему пристанище. Мы успели кинуть ей все наши вещи через ограду, и ребёнок был на время обеспечен. На другой день явился «Крошка», обыскал погреб, чердак - повсюду искал моего мальчика. «Твоего блондинчика не было на машине, - сказал он мне. - «Я хорошо знаю твоего мальчика». - Он его заметил, когда была перекличка...

Анна Рудая передала моего ребёнка Поле Медвецкой, которой я навеки обязана. Шесть месяцев она его берегла, как зеницу ока...

Он называл её мамой и очень любил.

21 сентября нас перевели в с. Бугаков. Там был другой немецкий комендант, но он подчинялся Немировским властям: Генигу, «Крошке» и «Вилли». Меня назначили медицинским работником для трёх еврейских лагерей: Бугаков, Заруденцы и Берёзовка. Трудно рассказать, что испытывали люди в этих лагерях. Немцы мне говорили: «лечи их кнутом». Немногие старые люди, ускользнувшие от расстрела, не выдержали и свалились. Их палками гнали на работу. Старика Аксельрода из Буковины в субботу палками погнали на работу. В воскресенье он умер. У старой Брунвассер была закупорка вен на обеих ногах. Её тащили за волосы, сбросили вниз с лестницы, два дня спустя она умерла. Вскоре умерли все остальные. Заболели молодые. Пришла зима.

Мы спали на морозной земле. Ели впроголодь. Начались эпидемии. Тёплых вещей не было, а стояли сильные морозы. Били. Больше всех над нами издевался старший надсмотрщик Майндл, особенно он терзал моего мужа, которого называл «проклятым инженером».

Ребёнка я все время не видела и с ума сходила от мысли, что, может быть, немцы его нашли. В начале января мне удалось тайно пробраться к нему. Когда я подошла к калитке, сердце так билось, будто выскочит. Я оглядывалась, чтобы меня не заметили. Дверь открыла Медвецкая и крикнула: «Шура, посмотри, кто пришёл?!» Но Шура меня не признал, был тихий и грустный, прятался за Полю. Только когда я взяла его на руки и сняла с себя платки, он начал всё вспоминать. Медвецкая мне рассказала, что он не выходит из комнаты, даже двора не видит. Его научили, что он племянник из Киева и зовут его Александр Бакаленко. Когда входили чужие, он прятался. Когда я уходила, Шурик дал яблоко: «Для папы». Он спросил меня, правда ли, что всех детей убили, и назвал своих товарищей по именам. Я горячо поблагодарила Медвецкую и ушла.