– Это хорошо, что ты вовремя вспомнил про тот миллиард, – одобрил Картер. – Любое упоминание имени Форда в связке с Вьетнамом нам на пользу, а такой факт звучит просто убийственно.

– А теперь от общих слов переходим к конкретным цифрам, – продолжил Мондейл, сверяясь с заметками, – причем берем данные только по Южной Корее. Форд много на нее потратил.

Всего-то год назад, в августе 1975-го, тогдашний министр обороны Джеймс Шлезингер прилетал в Сеул, где, общаясь с корейским военным ведомством, обязался поддержать – посредством кредитов и прямых поставок оружия – новую программу модернизации местных вооруженных сил совокупной стоимостью три миллиарда долларов. И это при том, что в 1971 году Штаты уже выделяли полтора миллиарда на другую программу военной модернизации.

– Считаешь, в выступлениях нам стоит держаться только финансовой тематики, Уолт? – поинтересовался Картер.

– Как посмотреть, Джимми. Зависит от аудитории. Поскольку Байдену предстоит много общаться с молодежью, нам следует проработать тему угрозы ядерной войны. Студенты и активисты это любят, для них такие разговоры волнительны. Дадим молодежи повод возненавидеть Форда.

Картер ухмыльнулся. Сказанное Мондейлом не являлось преувеличением, в своей политике Форд действительно зашел слишком далеко и похоронил достижения американской дипломатии за последние два десятилетия. Когда в 1954 году администрация Эйзенхауэра представила Конгрессу Договор о взаимной безопасности между США и Республикой Корея, предполагалось, что в случае нападения каждая из сторон «примет меры по противодействию общей опасности, в соответствии со своими конституционными процедурами», следовательно, Америка в случае нападения Южной Кореи на Северную не станет вмешиваться.

Но действия нынешнего президента уничтожили эти гарантии. В обход закона он разместил американские войска к северу от Сеула – в демилитаризованной зоне между Севером и Югом или вблизи нее, что обусловливало автоматическое участие в любом новом корейском конфликте. В регионе находились 1700 тактических ядерных боеголовок, многие из которых были сосредоточены в Южной Корее.

– Шлезингер заявил, что мы вполне можем использовать их в случае начала боевых действий, – продолжил Мондейл. – И администрация Форда не только не опровергла такое заявление, но даже намекнула, что готова рискнуть ядерной войной ради южан. Не далее как 20 мая 1975 года президент Форд заявил газете «Нью-Йорк Дейли Ньюз»: «У нас есть договор с Южной Кореей. Полагаю, важно, чтобы мы дали им, а также другим, понять, что, по крайней мере, моя администрация намерена выполнить свои обязательства». Получается, независимо от того, как начнется очередное столкновение противоборствующих сторон на полуострове, Штаты будут в него втянуты вплоть до применения ядерного оружия.

– Студенты наверняка будут расспрашивать о нарушении прав человека в Южной Корее, – размышлял вслух Картер, – но не уверен, что нам стоит развивать эту щекотливую тему.

Президент Пак Чон Хи фактически являлся диктатором. Под давлением президента Кеннеди, угрожавшего отказать в помощи южнокорейцам, Пак согласился принять конституцию. Номинальная корейская демократия со скрипом просуществовала до 1972 года, после чего Пак объявил в стране военное положение и единолично отменил иллюзию объявленных гражданских свобод. Администрация Форда отнеслась к происходящему в Корее одобрительно, создав Америке образ державы, которая поддерживает тоталитарные режимы.

По сути дела, в глазах Запада Пак Чон Хи давно уже ничем не отличался от Ким Ир Сена: оба изображались мировой печатью диктаторами, с той разницей, что в биографии коммунистического лидера имелась борьба с японскими оккупантами, тогда как Пак не мог похвастать чем-либо подобным и потому не пользовался симпатиями прогрессивной общественности. В ноябре 1974 года Форд лично встречался с Паком в Сеуле, демонстративно избегая контактов с диссидентскими группами либеральных политиков и интеллигенции, на которых Штаты первоначально рассчитывали как на опору в сдерживании коммунизма в Дальневосточном регионе.

– Надо выждать время и посмотреть, чем завершится инцидент, – убежденно сказал Мондейл. – Вдруг Америке придется-таки начать боевые действия на стороне южнокорейцев? Как мы будем выглядеть в этом случае?

– Неприглядно, – подтвердил Картер. – Ты прав, нам придется помолчать. Лучше подумать над тем, как сделать так, чтобы в ходе дебатов нас не упрекнули в симпатиях к Северной Корее. Что предлагаешь?

– Скажем, что некоторые коммунистические общества представляют для свободного мира угрозу большую, чем другие. При этом некоторые из наших так называемых союзников по свободному миру представляют большую опасность для мира и наших ценностей, чем некоторые страны, слабо связанные с Москвой или Пекином.

– Обтекаемо.

– Сойдет для парней из Конгресса.

– Черт возьми, Уолт, хотелось бы узнать, чего ради ЦРУ устроило корейскую заварушку сегодня утром…

– Узнаешь, Джимми. Непременно узнаешь, когда окажешься в Овальном кабинете.

– Прошу проходить и садиться, товарищ Пак Чхун-сок.

Подполковник Чан Чонхва вежливо и уважительно поприветствовал вошедшего лейтенанта, ловко взявшего под козырек и вытянувшегося по стойке смирно. Пак Чхун-сок в нерешительности сделал несколько неуклюжих шагов в направлении стула. Старший лейтенант опасался, что за утреннее происшествие отправится под трибунал. Причин волноваться вроде не было, он и его люди вели себя достойно, однако армия – не клуб хороших манер. Пограничного конфликта следовало избегать любой ценой, а старший лейтенант Пак вынужденно принял участие в позорной потасовке, завершившейся весьма печально.

– Как ваше самочувствие, товарищ Пак? – допытывался подполковник, чем еще больше насторожил лейтенанта, несмотря на искренность в голосе.

Самим собой старлей был крайне недоволен, отчего полагал, что и другие смотрят на него осуждающе. Меж тем Чан продолжал задавать свои подозрительные вопросы:

– Как вижу, вас побили?

Ну, точно! Сейчас Паку устроят хороший разнос. Еще, чего доброго, обвинят в том, что это он, Пак Чхун-сок, развязал ту драку. Старлей оттер взопревший лоб и невнятно пробубнил в ответ, что серьезных травм не получил, только синяки и ссадины.

– Хорошо, хорошо! С нашей стороны пострадавших было мало, это радует. Товарищ Ким Чен Ир смеялся, когда ему сообщили об этом происшествии.

У Пака отлегло от сердца. Ну, значит, он не опростоволосился, раз сын великого вождя Ким Ир Сена отреагировал на происшествие весельем.

– А что сказал товарищ Ким Чен Ир? – не удержавшись, спросил он.

– Он сказал так: «Должно с вниманием следить за любыми возможными маневрами противника, но незачем всегда занимать оборонительную позицию». Он доволен, что вы поставили «хангук-сарам» на место.

Под «хангук-сарам» подполковник подразумевал южнокорейцев; их самоназвание означало «люди трех царств», поскольку на южных землях полуострова в незапамятные времена находились три государства.

Слегка накренившись вперед, он с лукавой улыбкой доверительно сообщил:

– В то время, когда товарищу Киму сообщили о случившемся, у него было запланировано прослушивание записей новых песен в исполнении Ансамбля песни и танца Корейской народной армии. Чиновники не хотели нести записи, решили, что сейчас это неуместно, однако товарищ Ким ответил, что не бросит работать по намеченному плану из страха перед неприятностями. Великий человек!

Старший лейтенант полностью согласился. Приватный характер разговора успокаивал и настраивал на ответную откровенность.

– Итак, товарищ Пак, припомните хорошенько утренние события и расскажите обо всем, чему были свидетелем.

Напрягать память не приходилось, свежие события охотно проплывали перед глазами. Старший лейтенант службы безопасности Пак Чхун-сок заступил на дежурство утром, в 8:00. На протяжении двух с половиной часов на границе все было сравнительно тихо, хотя в американском лагере Китти-Хок отмечалась какая-то возня.