— Я весь внимание, великий хан! — склонил голову сын Орынбая. — Повелевайте!

— Ты мудр, хоть и юн. Оставляю за биями рода мангыт все их права и-все привилегии до конца дней. Теперь вы — дети мои. А какому отцу не хочется быть ближе к своим сыновьям? Сократите путь от аула вашего до Хивы. Переселяйтесь за Айдос-калу, ближе к Амударье.

— Быть ближе к вам, великий хан, наше желание. Начнем перекочевку.

С каждым новым словом, произносимым молодым бием, светлело лицо хана. Нравился правителю Давлетназар, и, желая поощрить юношу, он вынул из коврового хурджуна неизвестно для кого предназначенный нож с золотой рукоятью и протянул Мулле Давлетназару:

— Пусть этот нож, как и вы, служит делу возвеличения Хивы.

Не слез — скатился с седла Давлетназар, обнял ноги ханского коня, трижды коснулся лбом заснеженной земли, взял нож из рук Мухаммед Рахима и поцеловал голубое лезвие. Раз и другой поцеловал, громко чмокая и приговаривая:

— Клянемся в верности… Клянемся в верности… Все клялись в верности хану, все называли себя его рабами. Но никто не падал под копыта его коня. Первым упал Давлетназар. Не руки, не голову отдавал хану — сердце свое молодое отдавал. Как не оценить такое? Как не приблизить юного бия к себе?

— Вы молоды, но мудры. Поможете нам дойти до последнего аула каракалпаков и там закончить поход.

Давлетназара попросил — не старшего бия своего на каракалпакской земле. Задохнулся Айдос от обиды. Ведь он провел хана по умиротворенной земле до самой Жанадарьи, бросил к его ногам народ свой, а на последнем шаге отказался Мухаммед Рахим от услуг бия, отдал место советника и друга этому безусому юнцу, врагу Айдоса и самой Хивы. Нет справедливости в подлунном мире.

— Последний аул каракалпакский Маман-бия, — сказал Давлетназар, входя торопливо в роль друга и советника хана. — Дойти до него легко, взять его — трудно. Двести нукеров собрал бий, сто прислали казахи. Войско целое.

— А русские? — с издевкой спросил хан. — Прислали русские своему «русскому бию» нукеров?

Видно, донесли хану лазутчики, что Маман отправил послов в Россию. Поиздеваться решил он над наивностью жанадарьинского бия.

— Не прислали, великий хан, — в тон правителю ответил Давлетназар.

— Может, еще пришлют?

— Если пришлют, то только косточки послов. Небось волки уже обглодали их.

Все больше и больше нравился хану смелый, острый на слово молодой бий. Будь у него в хурджуне еще один нож с золотой рукоятью, он и его подарил бы Давлетназару.

— Веди, веди нас, юный бий, к последнему аулу каракалпаков. Хочу видеть кости послов.

Хан тронул своего вороного и пустил его вниз, к подножию Борши-тау. Там ждали правителя уже озябшие на зимнем ветру нукеры. Пора было двигаться к последнему каракалпакскому аулу.

50

Дорога войны не всегда орошена кровью. Прошли нукеры хана от Амударьи до Жанадарьи, а мечей из ножен не вынули. Земля каракалпакская отдавала себя Хиве безропотно. Под копытами тысячи коней не заропщешь, горе и боль не выкажешь.

Не вынули бы из ножен мечей нукеры и на краю каракалпакской земли, не окажись там аул «русского бия».

— Покорись, Маман! Склони голову перед ханом Хорезма! — сказал посланный для переговоров с «русским бием» Айдос. Вместе с соседом Мамана, разбойным Орынбаем, он приехал в аул за час до появления конницы Мухаммед Рахима. — Кровь-то степняков не вода, не даст она взойти семенам жизни. Не проливай ее!

— Кровь врагов наших вода, — ответил Маман. — И чем больше будет ее пролито, тем свободнее станет наша жизнь…

— Но и кровь твоих аульчан прольется, — вмешался Орынбай. — Сила-то какая идет! Растопчут хивинцы и аул твой, и тебя самого. Бери белый флаг и иди навстречу Мухаммед Рахим-хану!

Верно, сила шла великая. Земля гудит и под сотней копыт, а тут тысячи топтали ее. Слышен был гул, далекий пока, но с каждой минутой он приближался, становился все явственнее.

Ни слова Орынбая, ни топот копыт не напугали Мамана. Может, и напугали, но не выказал он этого. Ответил спокойно и Айдосу, и Орынбаю:

— Когда говорит Айдос, я слышу голос его сердца. Оно отдано Хиве и отдано давно. Не лжет Айдос. Когда говоришь ты, Орынбай, сердце твое молчит. Не любишь ты Хиву, на Бухару молишься. Меня же зовешь в стан ненавистного тебе Мухаммед Рахим-хана.

— Что говоришь?! — взвился Орынбай. — Сам лезешь в могилу и нас за собой тянешь. Вырвать надо твой черный язык!

— Не торопись! — остановил соседа Маман. — Будет еще время вырвать язык мой и снести мою голову. И если суждено мне умереть, то пусть жизни меня лишит прямой меч Айдоса, а не кривой нож Орынбая…

Кипело все внутри разбойного бия. Не хотел он ждать, когда наступит время расправы над Маманом, в эту минуту надо было отрезать язык «русскому бию» И Орынбай выхватил из ножен меч:

— Поторопим желанную тобой смерть!

Плечом своим могучим заслонил Мамана старший бий.

— Не вершить суд над Маманом послал нас хан, а показать ему тропу к воротам священной Хивы.

— В ад ему дорога, а не в священную Хиву! — прорычал разбойный бий.

— Дорогу в ад или в рай укажет аллах, а не грешный Орынбай. Поостынь, братец!

Айдос выехал вперед и обратился к Маману со словами, переданными ему ханом:

— Знает правитель Хорезма о намерении твоем защищать аул. Известно ему и число защитников. Капля эта малая против моря. Захлестнет это море аул твой, землю твою и землю друзей твоих. Ты мудр, Маман! Подумай! Приняв власть Хивы, замкнешь цепь, соединяющую все роды каракалпакские. Единой семьей станем жить в степи. Это ли не желание дедов и отцов наших!

— Деды и отцы наши, верно, мечтали о единой семье каракалпаков, — ответил «русский бий». — Но о семье вольных каракалпаков, а не о семье рабов. Говоришь, если я подчинюсь власти Хивы, то замкну цепь нашего единения? Нет, Айдос, это не цепь единения, это цепь неволи. Закует в нее каракалпаков хан хивинский, а расковать забудет. С опущенной головой станут жить и дети, и внуки наши. Не помогай, Айдос, загонять народ наш в ворота священной Хивы. Обратно выйти им не удастся…

— Режь ему язык! — завопил Орынбай. — Руби поганую голову!

Айдос отмахнулся от разбойного бия:

— Свой язык придержи. Не больно крепко он привязан. Оторвется не ровен час.

Маман поднял руку, останавливая спорящих биев:

— Братья, вы зовете меня в семью каракалпаков, а мира-то в вашей семье нет. Готовы друг другу глотки перегрызть. Не хочет такой семьи род оймауыт. Не хочет братства волков.

— Гонишь нас, Маман! — сказал огорченный Айдос. — Не внемлешь словам предостережения. Беда У твоего порога. Слышишь, стучат копыта?

— Слышу.

— Ветер смерти летит к Жанадарье. Склони голову, Маман! Буря минует павшего ниц.

— Нет! — ответил Маман.

Бии повернули коней и поскакали навстречу ханскому войску. Оно уже развернулось двумя крыльями, подобно черному дракону, и ползло к аулу.

Долгим был бой.

Трижды призывал к молитве правоверных мулла. Трижды полагалось оставить седла, опуститься на молитвенный коврик и произнести неизменное: «Аллах акбар! — Велик аллах!», а воины не слезали с коней, не опускались на молитвенные коврики. Они рубили и кололи, и каждый считал, что творит угодное — богу. Ведь хан объявил жанадарьинцев кяфирами — неверными. Кровь же неверного смывает все грехи и открывает пролившему ее ворота рая.

Кровь лилась обильная. Вся низина перед аулом окрасилась в цвет весеннего мака, и мак этот цветет торопливо на белом морозном снегу.

Жанадарьинцы и пришедшие им на подмогу казахи из аула Ата-бия бились отчаянно. Как ни старались хивинцы, не могли прорваться к высокому земляному валу, окружавшему «русский аул».

— Если впустим хивинцев, — кричал Маман, — впустим смерть свою!

Да, за земляным валом не оставили бы нукеры ничего живого. Не пощадили бы ни женщин, ни детей, ни стариков. Исчез бы род оймауыт.