Прокатилась лава мимо Айдоса, прокатилась с гиком и ревом. Оглушенный топотом коней, потрясенный встречей с братом, он не двигался. Перед глазами был какой-то туман, и сердце стыло в холоде.
Очнулся Айдос, когда все стихло и лишь одинокий конь Мухамеджан-бека выстукивал копытами спокойную дробь: сотник возвращался после погони в Айдос-калу. Увидев бия, хивинец остановился.
— Вам плохо? — спросил он.
Подумалось бию, что сотник сочувствует ему, понимает, как тяжело поднять руку на брата. Но далек был от сочувствия бек. Он издевался над бием. И насмешка выдала его:
— Вы слабы, Айдос… А слабый может ли быть ханом? Если только у зайцев или овец…
40
Вернулся волк в свое логово зализывать раны. Стонал Туремурат-суфи:
— Оплошал мой ангел. Оплошал… — Не от боли стонал суфи. Досада жгла его сердце. — Великие дела задумали, а не свершились они.
Молчал пристыженный Бегис. Что тут скажешь, чем утешишь суфи? Отступили кунградцы, побежали как глупые трусливые овцы. А могли бы отбить атаку, рассеять хивинцев, порубить их.
Однако не за побег кунградцев осудил суфи своего первого сотника, а за малодушие. Сказал, осуждающе покачивая головой:
— Был рядом с Айдосом и не проткнул его копьем. Страшное обвинение высказал суфи: предал вроде
бы правителя Кунграда Бегис, сохранил жизнь его злейшему врагу. Надо было оправдаться, и ответил Бегис:
— Великий хан, я хотел полонить Айдоса и живым бросить к ногам вашим, чтобы целовал поганый полу халата светлейшего из светлых…
Не принял оправдания Бегиса суфи:
— Я скромен в своих желаниях, мой ангел. Прикосновения и мертвых губ к полам моего халата было бы достаточно.
Произнес это суфи скорбным голосом и на лице своем изобразил печаль: нелегко, мол, жить слуге бога, нелегко творить дело, угодное всевышнему, и совсем уж нелегко не находить поддержки у близких своих.
Озабоченный грустным исходом военных дел, суфи обратился за советом к богу. Сложил на коленях руки, закрыл глаза. И тут же оказался в царстве всевышнего. Бегис видел и не видел правителя. Вроде бы он находился рядом, и в то же время его не было.
Страшновато становилось Бегису в минуты общения правителя с небом. Затаив дыхание, он замирал, боясь чем-либо нарушить таинственный переход души в иной мир. Что там видит суфи? Что он слышит?
Возвращение суфи на землю тоже пугало Бегиса. «Найдет ли душа тело? — тревожно думал Бегис. — Найдет ли сердце обитель свою?» И когда находила душа место, где ей предназначено быть, и суфи открывал глаза, молодой бий успокаивался. «Слава аллаху! — шептал он. — Суфи снова с нами…»
Но надо ли было славить аллаха за возвращение правителя на землю? Приносил с собой суфи всегда новые испытания и мучения для Бегиса и его воинов. Вот и сейчас, вернувшись, правитель объявил:
— Ангел мой, всевышний повелевает не жалеть сил наших в борьбе с вероломным врагом. Он благословляет нас на подвиг во имя торжества святого дела. Город Айдоса не должен стоять в степи.
Новое нападение на Айдос-калу — вот что означали слова суфи. И повелевает совершить его сам бог. А Бегис раб бога, раб неба. Рабу и выполнять веление всевышнего.
И, как молитву, Бегис повторил слова суфи:
— Город Айдоса не должен стоять в степи. Не должен…
Лицо правителя посветлело: желание неба услышано, голосу всевышнего внял раб его.
Ты захватишь его, ангел мой. Ты изгонишь из Айдос-калы самого Айдоса, — стал диктовать суфи. — А когда изгонишь, отсечешь ему голову…
Безумным огнем загорелись глаза Бегиса. Он принимал слова суфи как слова бога. Несчастный! Душу его полонил лицемерный правитель и, полонив, творил с нею что хотел.
— Брошу мертвого к ногам вашим, великий хан, — дрожащим от волнения голосом произнес клятву Бегис.
— Нет, нет, — поднял предостерегающе руки суфи. — Слишком длинную дорогу придется пройти тебе для этого, ангел мой.
Таинственность сказанного еще больше взволновала молодого бия. Ему показалось, что суфи прощается с ним.
— Я пройду, какой бы длинной и долгой она ни была.
— Долгий путь, ангел мой, утомляет сердце, ноша становится тяжелой, мысли грустными. Надень голову Айдоса на высокий шест, а шест вбей посреди аула, чтобы все степняки видели конец изменника. Так поступили хивинцы с жителями аула Асана, так поступим мы с теми, кто ушел от нас.
— Значит, никогда он не преклонится перед вами? — с сожалением спросил Бегис.
— Он преклонится перед тобой, ангел мой. Ты ли не тень моя, не половина сердца моего?
— Смею ли верить в такое?
Все это слышал не раз молодой бий. Не раз призывал суфи стереть с лица земли город Айдоса. Не раз требовал смерти старшего бия, не раз именовал Бегиса тенью своей. И всегда слова казались новыми, и всегда заставляли Бегиса вздрагивать и плакать. И сейчас на глаза молодого бия набежали слезы.
— К чему призываете, то и сотворим, — сказал он, молитвенно сложив руки. — Куда поведете, туда и пойдем…
Суфи знал: слова молодого бия от сердца и каждое — клятва в верности. Он выслушал их со вниманием, хотя произносились они тоже не в первый раз, а, выслушав, поправил Бегиса:
— Куда ты поведешь…
Ослышался, что ли, молодой бий? Место свое суфи уступает ему — место хана. Колена Бегиса стали сгибаться, и он уже валился к ногам правителя, чтобы поцеловать полы его халата, но другие слова суфи остановили его:
— Этой ночью исчезну я, ангел мой. Но джигиты не должны знать, что правитель Кунграда покинул войско. Для них я тут, в этом шатре. Ясна ли тебе мысль моя, Бегис?
— Ясна, — не совсем уверенно отвечал Бегис.
Не понимал он: зачем покидает суфи войско и почему этой ночью? Щенком беспомощным и слепым почувствовал себя: куда идти, что делать? Оказывается, суфи был и головой его, и поводырем.
— Если ясна, — довольный тем, что запутал молодого бия, произнес суфи, — то готовь джигитов к последнему наступлению на Айдос-калу. Последнему, ангел мой, потому что за копытами ваших коней не останется и следа от проклятого богом селения.
— Как велите, хан мой! — упавшим голосом ответил Бегис.
— Не как велю я, а как велит бог, — поднял глаза к нему суфи. — Мы лишь рабы всевышнего.
— Как велит бог, — поправился Бегис.
«Он оставляет меня одного, — ужаснулся молодой бий. — Одного против Айдоса и хана хивинского».
В запасе у суфи всегда были утешительные слова, и он бросил их молодому бию, как милостыню:
— Айдос-кала падет тогда, когда падет Айдос. Запомни это, ангел мой. Еще раз вымани брата из города. И не промахнись!
«Но как? Как выманить еще раз Айдоса из города? — с немым вопросом уставился на суфи молодой бий. — Дважды в один и тот же капкан степной кот лапу не сует».
— Айдоса не выманить, он не поверит! — растерянно развел руками Бегис.
— Поверит. Он не так далеко смотрит, чтобы заметить руку, бросающую на него аркан.
— Аркан-то заметит?
— Аркан заметит, но он будет оплетен золотой нитью. А золото, ангел мой, кого не приманит?
Устал от загадок суфи Бегис и, чтобы избавиться от них поскорей, спросил:
— Чья это рука и кто оплетет аркан золотой нитью?
— Не ко мне, ангел мой, ты обратил свое любопытство. Спроси бога, он мудрее нас, рабов своих…
41
Пылает пожар в степи, грызутся бий, как волки, и нет, кажется, ничего важнее и страшнее этой грызни. Звенят день и ночь мечи, стонет, кричит, плачет степь.
Пощадить бы аллаху землю, погасить бы страсти человеческие, но небо равнодушно смотрит, как горит огонь междоусобицы, как мучаются степняки, и лишь отсчитывает дни, нанизывая их на цепочку времени.
Жизнь человеческая — тоже цепочка, только малая. И на нее тоже нанизываются дни. Лишнего дня не набросит небо, как бы ни молили его, как бы ни задабривали дарами.
Не набросило лишнего дня небо и на цепочку жизни Есенгельды, тестя Мыржыка. А ведь просил он бога продлить его путь в этом мире. Но в назначенный час явился Азраил, ангел смерти, и взял душу бедного Есенгельды.
