— Надо бы успеть захватить девушек, пока не продал их правитель Кунграда хорасанским купцам, да в темень кони идут медленно. Утром можно пустить их вскачь. Как решишь, брат Мыржык?

— Я бы утра не ждал.

— Негоже старому идти тропой молодого, но сердце и старого, и молодого горит одним желанием. Будь по-твоему, Мыржык, поедем в ночь. Только сменим коней, возьмем в юрте то, что сможет сгодиться при встрече с Туремуратом-суфи.

Они слезли с коней, пошли в юрту, где их ждал ужин.

— Женщина, — сказал жене Маман, — накорми нас так, чтобы не упасть с седла в дороге.

— Не отдохнете разве? — встревожилась жена.

— Нет, — ответил Маман. — Только поедим и помолимся. Не до отдыха нам нынче.

Едва стемнело, Маман и Мыржык снова влезли в седла и погнали коней по невидимой в ночи тропе в сторону Кунграда.

33

За удачный набег на аул Айдоса правитель Кунграда наградил Бегиса шубой из черного каракуля. Сам набросил ее на плечи джигита, сказав при этом:

— Доблесть твоя, ангел мой, заслуживает похвалы, слов на которую я найти не в силах. Но бог дарует мне такие слова, и ты их услышишь. Наша победа над аулом нечестивца Айдоса не последняя — первая лишь, ангел мой.

Польщенный похвалой, Бегис наклонился и поцеловал полу халата великого суфи.

— Преданный раб ваш, правитель. Прикажите — и меч наш обрушится на головы врагов Кунграда.

— Верю, ангел мой. А теперь отбери коней, которых пригнали хорасанцы в обмен на степных красавиц.

Не скажи этого суфи, пребывал бы Бегис в радости целый день, а может, и всю жизнь, а вот сказал и омрачил тем душу молодого бия.

Кони-то хоть и огненной крови были и ничем не уступали туркменским скакунам ни в красоте, ни в резвости, однако были только кони. И на них меняли сестер Бегиса, прекрасных степнячек. Людей меняли на животных. Слышал Бегис от самого суфи, и не один раз, что девушки нужны для важного дела — увеличения казны ханства кунградского. Слышал, но не задумывался над сказанным. Далеки были от молодого бия желания суфи. Но вот сбылись они, и понял Бегис, что черное дело сотворено. Как-то степняки отнесутся к нему теперь, к бию рода кунград, сыну славного Султан-гельды? Отнять у отцов дочерей и отдать на потеху хо-расанцам! Бог милостивый, простишь ли ты это Бегису?

Омрачилась душа молодого бия. Не смог скрыть он чувств своих, и заметил это правитель.

— Во имя великого, что богом призваны мы осуществить, — сказал суфи, — красота женщины должна быть принесена в жертву: воин на коне нам нужнее, чем женщина в постели. Иди, ангел мой, и подбери коней для своих воинов.

Не посветлело на душе Вегиса: мудро решил все Ту-ремурат-суфи, но и мудрость не всегда несет свет и радость. Нехотя пошел молодой бий смотреть коней.

— Я помогу тебе, — сказал суфи. Нельзя было оставлять бия одного в такую минуту.

Кони оказались и верно чудные, один краше другого. Не стояли на месте, пританцовывали, перебирая своими тонкими, как стебли камыша, ногами, гнули шеи, как лебеди, поводили чуткими ушами, как джейраны. Сказочные кони!

Посмотрел на скакунов Бегис и забыл про все. Руки протянул к золотым гривам, словно дитя к степному цветку, стал гладить шелковистый волос.

— Возьми себе любого, — шепнул суфи. — Лихому воину нужен и лихой конь.

Разгорелись глаза Бегиса: какого выбрать? Все хороши, всех бы оседлать одним бийским седлом.

Хорасанские купцы, что стояли рядом, ловкие в торговых делах, скупые на деньги и не скупые на слова, видя растерянность молодого бия, принялись расхваливать коней.

— Э-э, что трогаешь гриву, дорогой, тронь ноги. Птица жива крыльями, конь — ногами. Храбрец, оседлавший коня нашего, взлетит над степью как сокол. Бери белого…

— Ха, зачем трогать ноги, — перебивал первого купца второй. — Тронь грудь. В груди коня сердце. Сердце несет скакуна. Бери только темно- серого. У темно- серого сердце льва…

— Ничего не надо трогать, — перебивал второго купца третий. — Смотри в глаза коню. Огонь дива в глазах вороного. А див — не сильнее ли, не быстрее ли, не хитрее ли всего живого на свете? Бери вороного, дорогой.

Туремурат-суфи улыбался, глядя на ловких хора- санцев, расхваливавших коней. Улыбался и восторженному свету в очах Бегиса, только что пугавших суфи своей грустью. Кони очаровали молодого бия, а очарованный, он становился ручным, как глупый телок.

— Эй, конюх! — махнул властной рукой суфи. — Оседлай утром белого и темно- серого. Белого подашь мне, темно- серого — ангелу моему, Бегису. И будешь так повторять каждое утро.

— Слушаюсь, великий хан! — ответил, раболепно сгибаясь перед суфи, конюх.

— Можно было бы оседлать и вороного для второго ангела моего, — покачал головой суфи. — Но второй ангел мой не захотел быть в свите скромного правителя Кунграда. Да простит ему бог!

Когда суфи и Бегис возвращались во дворец, молодой бий сказал правителю:

— Мир этот еще не видел такого щедрого, такого чистосердечного, такого заботливого хана, как вы, великий суфи.

Ждал этой благодарности от молодого бия суфи, ждал и принял ее радуясь, но в глазах не появилось и тени удовольствия. Смежил веки суфи, показал этим, что смущен и растерян. Прошептал устало:

— Недостоин я этих похвал, ангел мой. Но желал бы достичь совершенства, и душа моя стремится к этому.

На тропинке, ведущей ко дворцу, правителя догнал слуга:

— Великий хан, прибыли бии из дальнего и ближнего аулов. Просят пустить их к вам.

— Кто такие?

— Маман-бий и Мыржык-бий.

Вытянулось лицо суфи. Не те имена назвал слуга, которые хотел бы услышать правитель, совсем не те.

— Долгим был путь биев? — спросил суфи.

— Долгим, великий хан. Едва в седлах держатся, кони с ног падают.

— Бедные, — вздохнул сочувственно правитель. — Пусть отдохнут. Думаю, недели хватит, чтобы вернулись к ним силы.

— Повинуюсь, великий хан, — сказал слуга и, пятясь, стал возвращаться к городским воротам.

— Погоди, ангел мой! — остановил его суфи. — Прикажи купцам хорасанским этой же ночью покинуть Кунград.

Слуга исчез, а суфи и Бегис продолжали путь ко дворцу.

— Неблагодарный брат твой, — сказал сердито суфи, — хочет вернуть Айдосу девушек. Для того и гнал коня, не разбирая дороги.

— Не знаю, — ответил смущенно Бегис, будто винился перед правителем за неразумный поступок брата. — Вряд ли Мыржык переметнулся в лагерь Айдоса.

— Может, и не переметнулся, но дело творит, угодное нечестивцу Айдосу. И Мамана подбил на неблаговидный поступок. Жаль, что разошлись наши пути. Жаль, ангел мой.

Во дворце Туремурата-суфи ждал Айтмурат Краснолицый. Он тоже, видно, гнал коня, не разбирая дороги. Лицо обожжено морозом и ветром, левая рука перевязана окровавленной тряпкой.

— Что с тобой, Айтмурат? — спросил испуганно суфи.

Краснолицый мог застонать, мог трясущимися от усталости губами прошептать что-то жалобное, но не застонал, а молча протянул правителю письмо.

— Говори! — приказал суфи.

Распечатывать тростинкой письмо, нести его к светильнику и копаться глазами в чужих строчках было долгим делом, а терпение у суфи невеликое. Сейчас, сию секунду, он должен узнать, что за беда стряслась.

— Великий хан, вы приказали Асан-бию переселиться к Кунграду. Позавчера аул стал сниматься с зимовки, первые семьи уже навьючили верблюдов и тронулись в путь. В это время на аул напали хивинцы во главе с Айдосом.

— С кем? — взвизгнул суфи.

— С нечестивцем Айдосом, — поправился Айтмурат. Суфи повернулся к Бегису. Лицо правителя было черно от злости.

— Ангел мой, ты же говорил, что Айдос убит и брошен в яму.

Бегис съежился под гневным взглядом правителя.

— Брошен в яму, великий хан.

— Что же, он воскрес? Или не умирал?

— Джигиты бросили его бесчувственным, — объяснил Бегис. Он знал, что Айдос не убит, сам приказывал отправить брата в царство Азраила, но остановить у порога.