— Я не ослышался, великий правитель, город Айдоса?

— Не ослышался, ангел мой. В степи заложен город Айдоса-кала.

Бегис всплеснул удивленно руками:

— Боже праведный, небо видело все это и не обрушило на дерзких строителей гром и молнии, не испепелило город огнем!

Ты слишком нетерпелив, ангел мой. Все, что должно было сделать небо, всевышний повелел сделать нам с тобой.

— Мы готовы. Ничто не устоит перед смелостью моих джигитов. Прикажи, великий воитель, за веру беркуты полетят на Айдос-калу и разгромят ее. Головы врагов сложим у ног твоих.

Суфи сделал печальное лицо, как бы сожалел о том, что именно ему придется принимать решение о походе против Айдоса и именно ему уготована тяжелая роль судьи чужих судеб. Головы опять-таки покатятся к его не прикоснувшимся к крови живого существа ногам.

— Что велено богом, то должен исполнить раб его, — оправдывая не сотворенное еще, произнес скорбно суфи. — А мы — рабы божьи.

— Дело, угодное богу, свято, мой повелитель! — согласился Бегис. Сожаления или грусти в голосе его не было. Войну с братом он не считал позорной или несправедливой. Ненависть заглушала все.

Суфи, однако, счел нужным доиграть до конца роль скорбящего. И когда время игры истекло, он спросил Бегис уже другим тоном:

— Вижу в рядах нукеров ангела моего, Мыржыка. Раскрывает ли он силу свою и храбрость, учась воинскому делу?

— Раскрывает, великий суфи. Он самый выносливый, самый старательный, самый сильный.

— Сможет ли он положить голову врага своего к ногам моим?

Хитроумен был в плетении узоров словесных суфи. Не всякий и не сразу мог уловить суть. Бегис же уловил сразу. А уловив, опешил. Не простого врага имел в виду правитель — Айдоса! И голову-то его должен был положить к ногам кунградца Мыржык, любимец Айдоса.

Опешить-то опешил Бегис, но тянуть с ответом нельзя было. Молчащий думает. А если думает, значит, колеблется. И он сказал:

— Положит.

Посмотрел суфи в глаза военачальнику своему: правдив ли? Знал, что самый лютый враг — это враг единоутробный, враг до последнего издыхания. Только враг ли Айдосу Мыржык? Есть ли из- за чего враждовать им? Бегису надобен «трон» старшего брата. А Мыржыку что? Ни в ханы, ни в военачальники он не годен. Ему ковер борца всего лишь нужен, и то пока молод. Потом затяжелеет, заленится, в обнимку с котлом дни проводить станет, от масла и сала губы не ототрет.

Верить Бегису, однако, надо было. Не поверишь Бегису — не поверишь и Мыржыку. Усомнишься в преданности воина, казнишь его мысленно еще до начала похода, в походе уже не будет нукера — в первом же бою перейдет на сторону врага,

— Похвально, — холодно одобрил сказанное Беги- сом суфи. — Я рад, что у меня такие воины. Не одни ворота крепостей откроют они.

Туремурат хотел уехать, но помешал степняк, кинувшийся прямо в ноги коня суфи: маленький человечек с большой головой и большими ушами.

— Великий правитель! — взмолился человечек. — Дай мне коня.

Можно было отшвырнуть большеголового носком сапога, можно было раздавить его копытами белого арабского скакуна, но суфи не сделал ни того, ни другого. Догадался: не враг это. Усмехнулся:

— А зачем тебе конь, человек?

— О великий правитель, мне нужен конь, чтобы доскакать до аула Айдоса и взять там девушку.

Редко смеялся суфи, а тут рассмеялся весело. Ты хочешь жениться?

— Каждый человек хочет жениться, великий правитель, — тоже смеясь ответил большеголовый.

У ног арабского скакуна суфи копошилось что-то похожее на длиннорукую обезьяну. Когда она смеялась, огромные зубы, кажется, вылезали изо рта, и видел их лишь суфи.

— Разве в ауле Айдоса есть девушки? — пожал плечами суфи. — Там, наверное, и старух уже не осталось. Все покинули беспутного бия.

— Есть, есть, — замахала своими длиннющими руками обезьяна. — Айдос согнал в аул девушек со всей степи. Лучших красавиц не сыщешь. Одна краше другой.

— Откуда ты узнал про девушек? — спросил суфи. Бегис вмешался в разговор правителя с большеголовым человечком.

— Это Жандулла-гурре, Осленок, — объяснил он. — Мы посылали его разведать, есть ли в аулах люди Айдоса, не собирает ли джигитов, а он встретил девушек, едущих в главный аул.

— Сколько их? — оживился суфи.

— Должно быть сорок, как в поэме «Кырк кыз», — сказал Бегис.

— Сорок девушек — это богатство, и не малое… — задумался Туремурат-суфи. — Ты хорошую весть принес, Осленок… Будет у тебя конь. Быстрый конь, как птица…

— Благодарю, великий правитель! Благодарю… Губами своими Жандулла Осленок стал целовать ноги коня, а потом потянулся и к полам халата суфи. Тот брезгливо оттолкнул его:

— Ступай и жди коня…

Почти на четвереньках — настоящая обезьяна! — Жандулла побежал на поляну к стоявшим там цепочкой нукерам.

— Ему надо дать коня, — сказал суфи, когда Жандулла откатился на порядочное расстояние. — Он будет преданным воином.

— У нас не хватает лошадей, правитель, — отклонил повеление суфи Бегис. — Половина джигитов пешие. С ними не полетишь ни к далекому, ни к близкому аулу.

— Коней нам дадут девушки, — загадочно произнес суфи.

— Сложность вашей мысли недоступна простому смертному, — заметил с раздражением Бегис. — Поясните, правитель!

— Мы возьмем девушек у Айдоса и привезем в Кунград. Не пугайся, ангел мой. Не о наложницах я думаю, грех правоверному мусульманину расточать силы свои на безумства с юными гуриями. Всякой из них уготовано в жизни свое семейное ложе. Мы лишь получим за девушек калым. Хороший калым. Теперь мысль моя стала доступна тебе, ангел мой?

— Почти.

— Слава аллаху! Сотню быстроногих коней дадут нам прекрасные пери. Сорок девушек — сто коней, неплохо ведь, ангел мой! Скажи, неплохо?

— Неплохо, правитель, — мрачно повторил Бегис. Судьба юных степнячек не радовала его.

— И одного коня ты отдашь этому Жандулле Осленку. Он принес дорогую весть.

— Но Жандулла хотел иметь жену.

— Ха, не смеши меня, ангел мой. Нужна ли Осленку женщина!

Суфи повернул своего серого скакуна, желая покинуть место военных учений.

— Доброго пути вам, учитель! — сказал Бегис.

— А вам добрых дел! — ответил суфи. — Не уставайте, ангелы мои!

Вроде бы хорошее говорил братьям Туремурат-суфи, а тепла не почувствовал в его словах Бегис. А если не было в словах тепла, то не было его ив сердце. Добрые слова-то идут от сердца.

— Не устанем в стараниях своих, — заверил суфи Бегис.

— Ты, ангел мой, не устанешь, знаю. Не устанет ли второй ангел мой, Мыржык? Ему и сто шагов, отделяющих нукера от правителя, не под силу оказались.

Хлестнул суфи Мыржыка — и Бегиса хлестнул, не удержался. Неблагодарными оказались братья. Сколько сделал для них суфи, а на щедрость его ответить не смогли. Мыржык даже не поприветствовал правителя, когда тот остановил коня у поляны.

— Молод Мыржык, — попытался оправдать дурной поступок брата Бегис. — Молод и неразумен.

Суфи осуждающе покачал головой:

— Мы терпеливы. Наступит день возмужания, надеемся, ангел мой.

Бегис стыдливо опустил голову, признавая тем свою и Мыржыка вину перед правителем.

Когда Туремурат-суфи отъехал и пыль от копыт его коня и коней телохранителей улеглась, Бегис вернулся к цепи джигитов. Он был зол, и злость горела в его глазах.

— Ленивые бараны! — крикнул он. — В седла! Не щадить ни себя, ни коней! Учиться убивать врага с одного удара сабли! Вперед!

Как вспугнутая стая птиц полетели джигиты к лозняку на краю поляны. Один Мыржык оставался на месте.

— Чего ждешь? — рявкнул на брата Бегис. — Преданностью надо расплачиваться за счастье свое. — И Бегис ударил Мыржыкова коня плетью.

— Стой! — схватил руку брата Мыржык. — Не своего коня хлещешь.

— Здесь все кони суфи. И все люди суфи, — сказал Бегис. — Или забыл, кто подарил тебе и коня, и халат, и саблю? Кто устроил той в честь сына твоего Ерназара… Кто?

— Прикуси язык, Бегис!