— Неужели пыталась?

— Разве не похвастался вам хивинец, как молодуха заманивала его в юрту?

Али виновато опустил голову: все знала эта чаров ница Кумар.

— Похвастался…

— У мужчин иначе не бывает.

Она стала ворошить сухой джангиль под котлом, и он занялся буйным пламенем. Зафыркало, зашипело сало в котле.

— Ваше место в юрте, — строго сказала Кумар. — Идите, кайнага!

Растерянный Али направился в юрту.

— Ну что, прискакал хозяин? — встретил стремянного смехом Кабул. — Скачет он, скачет, да в другую сторону.

Когда Али сел на свой палас, Кабул наклонился к нему и сказал доверительно, как сообщнику:

— Айдос, посылая тебя, знал, что нет Мыржыка дома и что хозяйка сумеет сделать отдых гостя спокойным и радостным.

Грешно так говорить, бий! — постыдил Кабула Али.

— А посылать не грешно? Али повел смущенно плечами.

То-то… Не знаешь, потому молчи, делай, что приказал Айдос. Он хитрый, твой хозяин.

Вошла Кумар, снова веселая, манящая движением и взглядом. Опустилась у входа на одно колено, спросила:

— Дорогие гости, не скучаете ли? Господин мой не приехал, могу ли я заменить его?

— О прекрасная! — поднял руки Кабул. — Кто, кроме вас, способен доставить нам радость!

Ужин готов, можно ли подавать?

— Да, да, — заволновался хивинец. — Что сотворено вашими руками, мы примем с великим удовольствием. И из ваших рук, божественная… Заменяя хозяина, будьте с нами.

Снова ровно огнем обдало Кумар. Загорелась вся, осчастливленная похвалой высокого гостя.

— Подчиняюсь, мой бек!

Кабул онемел. Такого он никогда не слышал. Женщина назвала гостя почти как мужа — «мой бек». Выходя из юрты, она, тоже как перед мужем, попятилась, выражая преданность и почтение.

Голова Али шла кругом. Он запутался окончательно во всем, что происходило. Люди говорили друг другу приятные слова, ровно песню пели, а творили зло этой же песне. Хорошо бы только Кабул и хивинец так поступали, но и Кумар не отставала от них, сама себя в силок заманивала. Знала ведь, задушит ее силок, затянется острый волос на тонкой шее. Лезет в силок и поет.

Страшна была ему эта греховная песня. А прервать ее не мог. Связан вроде был, как ягненок, которого бросили на съедение волку. Не выпутаешься, не убежишь. Крутись, мучайся. И он мучился, крутился на своем паласе.

Внесли мясо на красном деревянном блюде, оно лежало горой, и макушка ее была увенчана головой барана. Блюдо нес джигит. Сзади шла Кумар с огромной чашкой бульона. Она выполняла обязанности хозяина, как просил того хивинец. Опустилась на палас и стала разливать бульон по чашам. Али не стерпел.

— Сноха, это привычное мне дело, — сказал он.

— Вы гость, кайнага, — ответила Кумар. — Не лишайте меня радости услужить вам.

Пока молодуха наполняла чаши бульоном, Кабул разделался с бараньей головой. Отрезал левое ухо и подал Кумар, отрезал правое — подал хивинцу. С умыслом все. Хивинец улыбнулся, довольный, сказал вроде бы: «Равняешь нас, как мужа и жену»- и принялся глотать все, что подсовывал ему угодливый Кабул.

Когда мясо было съедено, а бульон выпит и гости принялись вытирать ладонями сальные губы, Кумар собрала посуду и сказала:

— Сколько могла — была хозяином, теперь, дорогой гость из священной Хивы, будьте хозяином вы. Не дайте почувствовать, что в доме нет моего господина.

Ушла и оставила гостей пораженными ее смелостью

— Ты слышал? — спросил хивинец Кабула.

— Слова не пропускаю, уважаемый, — захихикал гадливо Кабул. — Теперь вслед за Мухаммедом Рахим-ханом могу сказать: вы действительно удачливый джигит. Полог-то в женскую половину сам раздвигается…

Ждал удачи и мечтал о ней хивинец, но о такой легкой не думал. Сердце его зажглось в счастливом волнении.

— Слышал, значит… И не побоялась твоих ушей, видно, невмоготу молодухе одиночество.

— Наши степнячки — как кобылицы весной, не удержишь на привязи.

— И не надо держать, аркан на горячую кровь не накидывают. Ей воля нужна.

Кабул опять хихикнул:

— Ночь нужна…

— Истинно.

Ночь уже наступила. В степи лежал черный туман:- спала степь. В юрте еще теплился свет. Жалкий чирак желтым глазком глядел на гостей, мешал им. Кабул поднялся и задул его. Тьма стала непроглядной.

Спать. Время такое, что и в ауле, и за аулом не сыщешь бодрствующего. Надо бы и гостям Кумар забыться во сне, отдохнуть перед новой дорогой. А не идет к ним сон. Лежат, посапывают, покряхтывают, постанывают, будто упиваются покоем, и глаза у них зажмурены. Только напрасно все это — не нужен им покой, не до него им. Иного ждут.

Свершится зло — не помешает никто, некому помешать. Похоже, что все хотят здесь торжества зла. Даже Али хочет — устал он от ожидания, измучился. Он замирает, будто сон и в самом деле сковал его.

Поверил хивинец, что спят его спутники. Выждал время, почти неслышно сполз с ковра и подушек и, эфой черной извиваясь, хватая руками паласы, упираясь ногами в курпачи, стал выбираться из юрты. А там, на воле, уже поднялся и, пригибаясь, пошел, шурша песком и сухими травами.

Можно было проснуться тем, кто в юрте. Теперь-то играть ни к чему — зло выпустили. Нет его в юрте. Но страшно было признаться, что играли. И они, Али и Кабул, сопели, как прежде. Обманывали себя, обманывали судьбу и бога.

Только разве обманешь! Сердце Али колотилось. Он задыхался, звал на помощь всевышнего, слал страшные проклятия всем распутницам мира.

Но дыхание его было ровным, как и у Кабула.

Сколько прошло времени, неизвестно. Али казалось, что миновала вечность. А миновали всего лишь какие-то минуты.

Застучали легкие торопливые шаги — явно не хивинца. Тот ступал спокойно и тяжело. Откинулся полог, и вырос в проеме на фоне синего неба и звезд силуэт Кумар.

Она сказала спокойно и устало:

— Уберите хивинца с моей постели. Он мертв…

10

Али прискакал в аул, когда совет на высоком холме уже закончился. И хорошо, что закончился. Переполошил бы своим появлением и своим видом Айдосов помощник: был он черен. И конь был страшен — изошел пеной, ноги его дрожали от смертельной усталости. Пал бы тут же на холме, да плеть седока не давала пасть. Гнала и гнала.

На тревожный топот коня из юрты выскочил Айдос:

— Что, Али?

— Беда, мой бий.

Али хотел слезть с пегого, но не смог, повалился через седло, и Айдос подхватил своего помощника, как подхватывают падающий хурджун.

— Враги, что ли, напали?

— Ой, не знаю, бий. Могут и напасть… Убит хивинец!

Злые желваки заходили на скулах Айдоса:

— Не уберег! Застонал Али в отчаянии.

— Не смог, мой бий.

— Кто посмел?

— Кумар, сноха ваша.

Другое бы какое имя назвал помощник, принял бы Айдос. С болью или без боли, а принял. У него и самого вертелись на языке всякие имена. А вот красавицу Кумар, жену Мыржыка, принять не мог. Что-то нежное, чистое и доброе было рядом с этим именем. И вдруг! Не путаешь, Али? Ее ли это рук дело?

— Да. Вошла к нам в юрту и сказала: «Уберите хивинца с моей постели. Он мертв».

Айдос взял за руку помощника, повел в сторону от юрты, в которой дремали задержавшиеся гости из рода кунград, трое или четверо, велел опуститься на жухлую траву. Спросил:

— Кто знает об этом?

— Кабул.

— А где он?

— В ауле Мыржыка. Стережет тело хивинца. Спрятали мы его в хлеву.

— Не убежит Кабул?

— Ручаться не могу, мой бий. Боится хана. Гость-то был племянником правителя. Казнят нас всех.

Большой тяжелой рукой Айдос тронул плечо Али. Будто похлопал. То, что была тяжела рука, стремянный не почувствовал, а что спокойна — понял.

— Если казнят, то одного меня, — сказал Айдос.

— Зачем же тебя, великий бий? Она виновата. Она, Кумар!

— Нет, Али. Сноха не виновата. Поступила, как должна поступать каждая степнячка, защищая честь семьи и рода. Хвала Кумар!

— О великий бий…