Конец, однако, один — смерть. Почуяли конец Айдоса враги и соперники его и стали виться над главным бием, как коршуны над покойником. Туремурат-суфи не побоялся, прислал своих людей прямо в аул Айдоса. На быстрых конях влетели они в селение и стали звать аульчан под защиту кунградского хакима.

— Степняки! — кричали они. — Бегис и Мыржык облагодетельствованы великим Туремуратом-суфи. Один — его левая рука, другой — правая. Кто примет покровительство Кунграда, тот будет так же облагодетельствован. Вы освободитесь от налога хану.

Кричали, летали как коршуны по аулу, бросали степнякам черные камни слов. Этих коршунов можно было перехватить, повыдергать им перья, а то и свернуть головы. Закон степи суров — не поднимай пыль в чужом ауле! Но не сорвалось с губ Айдоса повеление. А без повеления бия кто вскочит в седло, кто пустит коня вдогонку, кто занесет нож над головой коршунов!

Айдос только скрежетал зубами и стонал. Ярость кипела в нем, а волю дать ей он не мог. Ему самому хотелось вскинуться в седло, догнать коршунов и свершить над ними расправу за дерзость. Но мысль разумная словно цепью охватывала его и не давала вырваться на волю ярости и неистовой силе. Знал ведь: не по своему, хоть и злому, умыслу появились в его ауле джигиты из Кунграда. Не свои слова бросали степнякам. И бросали их джигиты не в аульчан, а в Айдоса. Ему предназначалось все страшное и все унизительное.

Туремурат-суфи понуждал Айдоса склонить голову перед Кунградом, признать его власть над собой. Давно мечтает суфи о Кунградском ханстве. И мечту свою осуществил бы, не мешай ему Айдос своим упрямством, своей непокорностью. Сейчас бросает черные камни угроз, прежде рассыпал белый жемчуг лести. Говорил ласково старшему бию:

— Помоги мне великое дело сотворить, хочу создать Кунградское ханство, поставить его против Хивы. Твои каракалпаки будут главной силой и опорой.

Айдос ответил тогда:

— Чем пересаживаться с коня на ишака, мне лучше ходить пешком.

И верно ведь: нищее ханство Туремурата-суфи не поднимет род кунграда, а лишь унизит, разорит вовсе. Голодный скромен, пока некого есть, а появятся овцы — забудет о скромности, проглотит всех до одной. Хивинские налоги суфи отменит, а свои введет, — без поборов ханство и дня не продержится. Сегодня суфи обещает степнякам снять с них хивинскую узду, завтра наденет свою. Да покрепче хивинской. Плеть у него будет тоже пожестче. И лягут в землю каракалпаки тысячами, защищая Туремурата-суфи от мести злого и ненасытного Елтузер-инаха.

Да, лучше ходить пешком, чем пересаживаться с коня на ишака. Однако и пешком Айдосу некуда теперь идти. В ханский зиндан только…

— Мой бий, — обратился Али, к Айдосу, — не улетели еще коршуны. Насест, на который они опустились, недалеко. Набросим на них полог, переловим, и верши суд, как душа твоя требует.

— Рано, — ответил, подумав, Айдос.

— Сейчас рано, — согласился Али. — Тогда ночью когда уснут.

— Рано и ночью. Али не понимал бия!

— Пусть прилетит сам беркут, — пояснил Айдос

— Астапыралла! — поднял растерянно руки Али — Беркут не покидает своего гнезда. Придется скакать до самого Кунграда. А тут и скакать незачем, коршуны сели в джангилевой роще…

— Кто же набросит полог? — с горькой усмешкой спросил Айдос. Он не верил, что в ауле остались преданные ему люди.

У меня десять конников, одиннадцатый — пеший.

Еще горше стала усмешка Айдоса.

— Одиннадцатый — пеший? Кто это?

Али заулыбался, довольный тем, что отвлек бия от мрачных мыслей.

— Пастух Доспан. Ты привел его?

— Как велели, мой бий.

— Введи!

Али скрылся за пологом и через минуту втолкнул в юрту пастуха. Не без усилий втолкнул. Доспан вроде не сопротивлялся, но и не проявлял желания войти. Переступив порог, тут же прирос к нему своими черными босыми ногами, похожими на деревянные грабли. Оторвать его от порога уже нельзя было, и напрасно Али тянул его за рукав чекпена.

— Вот Доспан, сын Жаксылыка, — сказал Али. — Привел прямо с пастбища.

Лицо Доспана было страшным. Озерная вода, которой умылся пастух, смыла кровь, но не могла снять синяки и ссадины, и теперь они выглядели еще ужаснее.

— Плохо, — покачал головой Доспан.

— Что плохо, сынок? — озабоченно спросил Айдос. Почудилось ему, что пастух жалуется на боль.

— Посох бросили, — ответил грустно Доспан. — Без посоха нет пастуха.

Айдос подумал о себе: он тоже теряет бийский посох. Может, потерял уже…

— А ты и не пастух теперь, — сказал с загадочностью Айдос, желая разжечь любопытство Доспана. Но не зажег, встревожил лишь.

— Без стада, дедушка-бий, чем жить буду?

— Будешь жить тем, чем живу я… И пока живу… Новая загадка тоже не зажгла интереса Доспана.

Далек был он от мыслей и забот старшего бия. Ему хотелось вернуть посох, и он сказал:

— Без посоха смогу ли?

— Сможешь.

— Воля ваша, дедушка-бий. Что я должен делать? Айдос посмотрел на пастуха: не лицо, не руки Доспана надо было увидеть ему, а душу его. Как вот только? Не ошибиться бы…

— Быть рядом, сынок.

Трудно говорить с бием, трудно понимать его. Доспан вздохнул.

— Всего лишь?

— Всего, сынок. Но этого много: и когда на коне я — быть рядом, и когда под конем — быть рядом.

Понял наконец Доспан, что от него хочет Айдос. Тяжелую ношу взвалил на пастуха главный бий. Тяжелую. Сжалось сердце Доспана от страха. И тут же забилось радостью и надеждой. Не поверил он, что бий упадет с коня, не поверил…

— Да поможет мне бог!

8

Не упал с коня Айдос.

В те черные дни не упал. Не сумели враги свалить старшего бия. Веревку вроде бы накинули и потянули. Туремурат-суфи тянул открыто, Есенгельды — таясь, Хива помогала, требуя новый налог, угрожая и плахой. Лежать бы под конем Айдосу. Но не судьба, видно.

Умер вдруг Елтузер-инах, хан хивинский.

Другие вести, печальные или радостные, долетают до аулов не быстрей скакуна текинского, а он ведь легок как птица, эта весть обогнала текинца. Будто нес ее ветер крылатый.

Спешил с печалью, принес радость.

Айдос сотворил молитву по усопшему. Сотворил и как будто сбросил с себя путы. С себя и с коня своего. Конем-то была его тайная мысль о ханстве каракалпакском. Пришло время погнать коня вперед. Погнать навстречу удаче. Так решил.

Все десять конников, которых отобрал Али, были посланы в аулы — ближние и дальние — звать биев на совет.

Много лет не собирались бий, заросла тропа к аулу Айдоса. Чтобы торить ее сызнова, надо было иметь желание, а его-то и не было. Ни душа, ни мысль биев не возвращалась к забытому. На что маяться, на что мучиться в седле, совершая дальний путь в главный аул? Слов новых для них у Айдоса нет. Все старые: налог, налог. Уши болят.

Знал это Айдос. Слышал издали брань и проклятия биев. Однако послал за ними. Верил, приедут. Теперь приедут. Не приглашение главного бия заставит их сесть на коней — смерть хана!

Он и позвал не к себе, не в аул Айдоса, не в юрту старшего бия, а на холм размышлений и совета.

Был такой холм. Песчаный горб на краю аула. Подняла его степь неизвестно когда и неизвестно зачем. Подняла выше остальных холмов, близких и дальних, вроде бы дала людям место, где бы они, видя все с высоты, могли поразмыслить о судьбе своей, решить, куда направить коней, чтобы не сбились с пути, не обезножели, доскакали до цели жизни.

На песчаный холм и велел перенести юрту совета Айдос. Пусть бий почувствуют себя вознесенными над миром, над всем мелким и пустым, пусть приблизят души к богу…

Позаботился и о теле биев. Расстелили ковры, кур-пачи, набросали подушек. Устлали преддверие юрты кошмами, — пусть из стремени усталая нога опустится не на жесткий песок, а на мягкий войлок.

За юртой выоыли ямы для котлов и разожгли огонь под ними. Скот пригнали с вечера, ножи наточили тоже с вечера, чтобы не мешкая, как только Али крикнет: «Пора!» — тут же заколоть двух-трех баранчиков и бросить в горячие котлы.