У Касыма кончик носа побелел, а сам он покрылся холодной испариной: ему было и страшно, и неловко…

— Ладно, не трясись, я тебя прощаю. Ворон, хоть четырежды облетит мир, все равно останется вороном… Чем удалось разжиться?

— У двух торговых караванов я отбил золото, мой ишан. Хурджун наберется! — похвастался Касым.

— Вот это хорошо!

— Есть еще одна новость: я повстречал в лесу одного дровосека. С перепугу он болтал что-то насчет Зарлыка. Дескать, они объявили его ханом! Наверно, сбрехнул со страху!

— Когда собираются много слепых, то принимают за хана одного кривого!

— Ох, рассмешили вы меня, мой дражайший ишан! Слепые… кривого! — Касым согнулся, схватившись за живот.

— Смеяться будешь, когда не останется в живых Зарлыка и Алакоза!

— Может, мне самому разделаться с ними? Темной ночкой, а?

— Погоди! Они сами себе шеи сломают! А ты лучше бди хорошенько на своей тропе!

— Прощайте, мой ишан! До новых, радостных встреч! — Пятясь, Касым удалился.

Ишан вынул из хурджуна горсть золота, полюбовался его блеском. Он почувствовал себя легко и привольно, как птица. На следующий же день он поспешил в Хиву.

Во дворце уже хозяйничал новый хан — брат хана покойного. Во дворце царили тревога и ожидание.

Главный визирь, позабыв о своих обидах, тотчас же начал изливаться ишану:

— Ох, боюсь я! Боюсь остаться не у дел… Раньше как бывало? Древесина у дерева горькая, но плоды дерево давало сладкие! У нового хана, по всему заметно, и сердцевина горькая, и плоды будут горькие!

— Разве дерево нельзя срубить?

— Моих сил на это не хватит!

— Для начала представьте меня новому хану! — многозначительно подмигнул ишан главному визирю.

Хан встретил ишана холодно, с первых же слов предупредив его, что докладывать, излагать следует лишь самую суть. Ишан был обескуражен подобным приемом, но произнес спокойно:

— Обожаемый наш владыка! Вам известно: на одном лице имеется два глаза, однако им не суждено друг друга видеть. В Хорезме объявилось второе ханство. А едином неделимом Хорезме — два ханства!..

Нельзя примириться с этим. Обычно бывает так: кого-нибудь пригреешь, насытишь, так он становится верным псом, преданным защитником твоим. Хива только что насытила, облагодетельствовала каракалпаков!..

Они проявили черную неблагодарность. Мало того — решили проложить большой канал, собираются осваивать новые земли! Видите ли, сами себя хотят насытить, прокормить!

— Вы повторяете то, что мне известно!

— О наш великий хан! Перья не могут быть обременительны для птицы. Вот — птица Семург, каракалпаки же ваши перья! Если они оторвутся и перелетят в русское царство, вы не только останетесь с полупустой казной — вы не сможете летать!

— Без загадок, без присказок! Говорите проще, изъясняйтесь прямее!

— Дорогой наш хан! Необходимо уничтожить новоявленное самозваное ханство каракалпаков! — без обиняков заявил ишан. — Они посылали людей в русское царство! С прошением! Русские закончат войну и обезглавят вас, владыку великой мусульманской державы! Вас, светоча ислама на Востоке!

— Мой ишан, по мне так: тысяча обжор лучше, чем один болтун, — процедил сквозь зубы хан.

Каракум-ишан вскочил как ужаленный. Забыв об этикете, он закричал непочтительно:

— Вам, конечно, самому выбирать — жизнь или смерть! Но неужели вам не ясно, что Зарлык и Алакоз приведут сюда своих соколов и они учинят здесь расправу над хивинцами? Вроде той, что учинили над Фазылом — бедным, верным слугой Хивы?

— Ишан, возьмите себя в руки. И подумайте… На огромном верблюде ездит всего-навсего человек! Один человек, человечек! Зачем же нам гнать наших нукеров из Хивы против Алакоза? Не резоннее ли каким-нибудь образом превратить этого выскочку в верблюда и преспокойно оседлать его?

— Он очень хитер, этот выскочка! Он не верблюд — он лисица, уже отведавшая, что такое капкан!

— На поход нужны деньги. После мервского похода казна наша опустела.

— Великий хан! На то мы и слуги ваши верные, чтобы угождать вам! Я… у меня имеется золото для вашей казны!

Хан, словно подсолнух за солнцем, следовал взглядом за каждым жестом, каждым движением ишана. От этого человека будто исходил блеск золота.

12

В армии Михайлов получил чин сотника и взял к себе Тенела и Каллибека денщиками.

После боев сотня Михайлова заняла выгодную позицию в горном ущелье и стала готовиться к отражению новых атак неприятеля. Турки затаились, выжидали…

В сотню Михайлова влились ополченцы из местного населения. Это были представители малых кавказских народностей. Так как наступила небольшая передышка, солдаты почувствовали себя свободнее, повеселели, принялись ближе знакомиться друг с другом. Не отставали от всех и Тенел с Каллибеком.

Однажды юноши забрались на большой выступ горы и наблюдали оттуда за лошадьми, мирно пасущимися на полянке в долине.

— Я познакомился, Тенел, с одним калмыком, разговорился с ним, сказал, что в наших дастанах почему-то главные враги всегда калмыки. Поинтересовался: а как, мол, у них? Может, каракалпаки самые главные злодеи? Знаешь, что он мне ответил? «Что ты! У нас даже никому не известно, что такой народ существует… А в дастанах тем более — ни словечка о каракалпаках не упоминается!..» Мне стало так стыдно, так неловко! Чуть сквозь землю не провалился!..

— Народ прославляют герои и мудрецы. Значит, у нас еще не было героев и мудрецов, достойных громкой славы!.. А меня, Каллибек, другое удивило. Балкары и карачаевцы говорят почти как мы. Их еще меньше, чем нас, каракалпаков.

— Калмыков тоже не больше нас… Тенел, я беседовал с одним осетином. Он мусульманин. Осетины тоже, оказывается, просили в давние времена помощи у русского царя. Он заставил их поклясться, что они примут православную веру, если Россия примет их в свое подданство. Поэтому-то половина осетин — мусульмане, половина — христиане.

— Значит, русский царь не сдержал свое обещание, потому что Маман-бий не вступил в русскую веру?

У подножия горы запылал костер, вокруг него собирались солдаты. Слышался смех, веселые голоса. Каллибек и Тенел вмиг спустились с горы и очутились в людской гуще… К солдатам присоединился Михайлов с офицерами; один из них попросил солдат: «А ну, братцы, покажите-ка нам свое искусство, спойте, спляшите!..» Зазвучали песни, в отблеске костра замелькали фигуры танцоров. Музыка, язык, танцы были непохожи один на другой, но солдаты, собравшись в круг, сияли, хлопали в такт ладошами, подбадривали товарищей возгласами, даже пробовали подпевать… Когда очередь дошла до Тенела и Каллибека, они не стали долго себя упрашивать. Каллибек спел песню о страданиях и муках, которые уготавливает для человека судьба. Звонкий голос Тенела славил радость и красоту мира.

К заходу солнца веселье и пение стихли; солдаты заняли свои позиции, дозорные посты. Михайлов отдал необходимые распоряжения и отправился на свой пост — на вершину холма. Каллибек и Тенел снова забрались на выступ горы.

— На этой войне… что тебя больше всего на ней поразило? — тихонько спросил Каялибек у Тенела.

— Богатырское единство русских, их храбрость. Они не щадят жизни ради России. А тебя?

— Здесь, среди русских, тоже много несправедливости… Русские никак не могут одолеть турок. В Крыму много земли захвачено турками…

— Что ты хочешь этим сказать? — насторожился Тенел.

Каллибек замялся.

— Враг превосходит русских. Турецкие ружья стреляют лучше и дальше, флот у турок сильнее. Мы с тобой принадлежим к маленькому народу. Если бы в руках у джигитов наших были ружья, как у турок, мы тоже, наверное, могли бы одолеть любую армию… — Каллибек замолчал, почувствовав отчуждение Тенела. — Когда Ерназар-ага посылал нас с Михайловым, что он имел в виду? Силу русских! Он нам, помнишь, на прощание советовал: «Обучайтесь самым передовым наукам и возвращайтесь домой!..» Я думаю, учиться-то нам следует не у русских! А у турок…