— Ну что ж, расскажу, коли интересно. Ты небось потому интересуешься моей судьбой, что считаешь: близкие люди быстро поймут друг друга. Да, да, ты для меня близкий человек, я о тебе много слышал доброго, ты спас меня, так что… — Михайлов взъерошил свои волосы, откашлялся. — В десять лет я остался сиротой. Отец мой, говорили мне люди, был одаренным художником. Когда я подрос, то решил пойти по его стопам… Бродил по родному Архангельску, по его окрестностям и много рисовал. Моя мазня нравилась людям, ее покупали, я начал зарабатывать себе на жизнь. Однажды я расположился на берегу и рисовал корабли, стоявшие в порту на причале; чувствую, чья-то рука опустилась мне на плечо. Оборачиваюсь — офицер. Ему приглянулась моя работа, мы разговорились, познакомились поближе, и он между делом предложил перебраться в Петербург. В столице я стал чертежником-рисовальщиком в штабе. В Петербурге меня ждали не только радости, но и разочарования. Там я убедился, что мой благодетель офицер очень жесток с солдатами, груб с подчиненными. Однажды я сделал на него карикатуру… понимаешь, сделал на него злой-презлой рисунок. Он разгневался и как бунтовщика изгнал меня из штаба… да в Оренбург. Здесь я тоже не бросил своего занятия, и, может, поэтому ко мне были внимательны, даже великодушны высшие чины и сам генерал-губернатор тоже. По его распоряжению один татарин стал обучать меня татарскому языку. У меня оказались способности к языкам, и вскоре я мог свободно переводить генерал-губернатору и его эмиссарам во время экспедиционных поездок по городам Средней Азии. Одновременно с переводом я стал выполнять обязанности картографа, то есть наносить на бумагу населенные пункты, реки, дороги, которые нам попадались. Эта работа очень мне нравилась, к тому же я знал: она поможет тем, кто будет исследовать, изучать ваши края.

— Захватывающая у тебя, однако, жизнь! Много путешествовал, много повидал! Спасибо тебе, друг, за совет, который ты дал мне в Хиве. Я собрал шестьдесят джигитов, мы готовимся отправиться в Оренбург.

— Замечательно, Ерназар! Вместе и отправимся. Но пока вы будете снаряжаться для похода, мне надо бы съездить в Куня-Ургенч. Есть там один туркменский джигит — Аннамурат, мне надо повидаться с ним.

— Поезжай, ясное дело, ты успеешь обернуться! Я приготовлю для тебя самого лучшего коня.

На том они и расстались.

Среди ночи Ерназар проснулся от холода. Через открытый верх в юрту падал снег; огонь в очаге погас, стояла пронизывающая стужа. Ерназар набросил на жену и детей еще пару одеял. С большим трудом удалось ему отворить дверь, которую совсем занесло снегом. Он выглянул наружу. И тут Ерназар услышал покашливание, робкое, но настойчиво повторившееся. Ерназар прямо на босу ногу надел калоши, закутался в бешмет. Густо, сплошной стеной валил снег, в двух шагах невозможно было ничего разглядеть — ничего, кроме серой снежной пелены. Послышался скрип: кто-то явно старался привлечь к себе его внимание.

— Кто здесь? — прошептал Ерназар.

— Это я, Тенел!

— Почему ты здесь в этакую поздноту и непогоду? Что стряслось?

— Я хочу стать вашим аткосшы!

— Моим стремянным? Утра тебе мало, что ли? Вон какой снег валит, ночь на дворе!

— Аткосшы должен быть закаленным, не бояться ни стужи, ни голода! К тому же, Ерназар-ага, до меня дошли разговоры, — Тенел замялся, понизил голос, — что есть недовольные тем, что вы приютили у себя русского. Как бы кто не явился сюда со злыми намерениями! Мы опасаемся!

— Кто это «мы»?

— Сестра и я…

Тенел не успел договорить, их окружили всадники, нацелили на них ружья. Пораженный Ерназар не знал, наяву все это происходит или во сне. Сзади накинули аркан, дернули за него; он не удержался на ногах и упал. Всадник тронул коня; Ерназар быстро поднялся и, ощущая петлю на шее, вынужден был побежать вслед. Калоши соскочили с ног, и Ерназар бежал по снегу босой. Тенел бросился за ним, захлебываясь слезами.

— Вах, да это, оказывается, не русский! — взвизгнул всадник.

— Русского нет, он давно ушел! — спокойно ответил Ерназар.

— Ну что ж, тогда прихватим этого мальца вместо русского! — И они подцепили на аркан Тенела.

* * *

Отослать-то Тенела к дому Ерназара Гулзиба отослала, однако места не могла найти себе от неясной тревоги. Потом не утерпела и сама, увязая в снегу по колено, стала прокладывать тропинку к дому любимого. Она увидела, что какие-то незнакомые люди тянут за собой на арканах Ерназара и Тенела.

— Эй вы, разбойники! Что вы такое вытворяете? Гулзибе никто не ответил, она побежала за всадниками вслед. Подобрала на снегу калоши, догадавшись, что их потерял Ерназар. Она догнала его и попыталась надеть их ему на ходу. Калоши спадали, сваливались с ног вновь и вновь. Гулзиба сдернула с головы платок, разорвала его.

— Подними ноги, душа моя, я привяжу тебе калоши платком!

— Уйди, сгинь с глаз моих! — Ерназар отпихнул ее со злостью, но она уцепилась за его колено — и вот одна, а потом и другая йога Ерназара, заледеневшие, синие, уже обуты.

Ерназар отталкивал от себя Гулзибу, ругался, кричал, но она, не обращая на это внимания, совала ему в руки оторванный подол своего платья: «Возьми, душа моя, используешь, если откроется рана…»

Выдержка и смелость женщины поразили всадников, они замедлили ход; им было любопытно, отчего Ерназар пинает и проклинает ее с такой яростью. А он вдруг — среди ругани и брани — шепнул ей быстро-быстро:

— Извести моих джигитов, чтобы в погоню не пускались! Не надо зря проливать кровь! Это приказ! Сам вернусь!.Это люди хана…

Гулзиба глядела им вслед, пока они совсем не скрылись, не растворились в снежной мгле…

Сержанбай так и ахнул: жена ввалилась в юрту простоволосая, в разорванном платье, дрожа всем телом.

— Вай, вай! Откуда ты явилась, бесстыжие твои глаза!

— Лежи тихо и помалкивай! — отрезала Гулзиба.

— Откуда ты явилась, из чьей постели вылезла!.. Горе мне, горе! — хныкал Сержанбай. — Я ведь все знаю — и что ребенок не мой, и что путаешься с кем ни попадя! Скажи, признайся, от кого ребенок! Чьего выродка я называю своим сыном?

— Не выводи меня из себя, старик! — повелительно, с угрозой произнесла Гулзиба.

— Голос на меня повышаешь! На своего мужа и благодетеля! Тварь неблагодарная! — В руках Сер-жанбая сверкнул топор, до ужаса знакомый Гулзибе. Она содрогнулась и как орлица кинулась на старика, вцепилась ногтями в его морщинистое, костлявое горло.

24

Снег валил все сильнее и сильнее; завьюжило; завыл ветер; вся земля, казалось, потонула в дикой снежной круговерти. На рассвете Кунар-аналык укутала потеплее внука, который спал вместе с ней в лачуге, и приступила к своим обычным утренним обязанностям… Сын и невестка нынче что-то заспались. Кумар-аналык начала беспокоиться: Ерназар почему-то до сих пор не показывался. Она растолкала Хожаназара и велела покликать отца: нужно, мол, расчистить снег вокруг юрты. Мальчик прибежал обратно встревоженный:

— Отца нет!

Словно горькая желчь прорвалась и залила материнское сердце; неужто Ерназар связался с какой-нибудь беспутной бабой?

Рабийби подошла к ней вплотную и взволнованно, потерянно пробормотала:

— Свекровь, я-то проснулась давно, Ерназара рядом не было; я думала, что он вот-вот вернется обратно. Не знаю, о чем и подумать!

Мать заглянула в юрту — одежда Ерназара висела на месте. «Если бы он ушел по своей воле, то, конечно, оделся бы!»- промелькнула недобрая мысль. Женщины стояли, беспомощно опустив руки, в недоумении: что предпринять, к кому обратиться?.. Послали Хожа-назара за Шонкы, чтобы тот оповестил соколов о случившемся. Вскоре со всех сторон к их дому потянулись джигиты. Все они терялись в предположениях, все были в смятении и испуге.

Люди судили-рядили о том, что же могло произойти, приключиться да как следует действовать… Из снежной пелены показалась черная-пречерная, как обугленное дерево, как живое проклятие, фигура. Все замерли в ужасе, будто к ним явился вестник смерти. Мать и Рабийби тесно прижались друг к другу, и Кумар-ана-лык повторяла, словно заклинание: