Ревность и обида были забыты, словно вмиг выветрились. Ерназар почувствовал острую боль, щемящую жалость.
— Стойте! — повелительно воскликнул он. — Не трогайте парня!
— Ерназар, не заступайся за Рузмата, пусть умрет! Он оскорбил честь уважаемого человека, посягнул на устои! — заверещал May лен-желтый. — Таких воров и нечестивцев надо изничтожать без пощады! Сержанбай взял у палача кинжал.
— У меня душа горит, Ерназар, кровь кипит от гнева! Я растил, вскормил этого проклятого, этого неблагодарного. Я убью его! Своей рукой!
Гулзибе и Рузмату заложили уши ватой, чтобы они не могли слышать друг друга и переговариваться. Но Гулзиба увидела Ерназара и простонала:
— Вы здесь, Ерназар-ага! Какое счастье! Мы шли к вам!.. Я знаю, уже поздно! Никто нам не сможет уже помочь, никто! Но покажитесь Рузмату! Ему будет легче принять смерть. Умоляю вас, добейтесь, чтобы меня казнили первой! Я не хочу жить, не хочу быть женой бая! Последнее мое желание, последняя просьба — не дайте мне увидеть смерть Рузмата. Он ни в чем не виноват! — зарыдала Гулзиба. — Чистая, добрая душа! Верное сердце!
Ерназар приблизился и встал так, чтобы Рузмат увидел его.
— О-о, Ерназар-ага-а! — Лицо парня было все в кровоподтеках.
Ерназар наклонился над ним, вынул из его ушей вату.
— Теперь мне не страшно, Ерназар-ага! Теперь я спокоен! Счастлив я, что полюбил храбрую, прекрасную, умную девушку! Она чиста и горда, эта дочь каракалпака… Умоляю вас, пусть меня казнят раньше! Вы палван и поймете меня: на ее глазах я приму смерть, как и подобает джигиту! Пособите мне, прошу вас! Прошу как брата!
Ерназар взялся за веревку, которой были связаны жертвы; он хотел освободить им руки, но на него коршуном набросились пять палачей, связали. Один из палачей подтолкнул Маулена-желтого к баю. Маулен потрусил к Сержанбаю на непослушных ногах, стал теребить его за плечо:
— Ну ты, старый бык! Перед тобой твоя жена и кровный враг, что ты медлишь, чего не рассчитываешься с этими изменниками? Пырни, зарежь! Пусть мир содрогнется! Пусть виновные получат свое! Пусть все узнают о том, как справедлив наш хан!
— Мулла, читай отходную молитву! — Сержанбай взял за подбородок Рузмата и приподнял его голову.
Собрав последние силы, Рузмат прошептал:
— Прощай, Гулзиба, прощай, цветок мой!..
Бай наклонился над девушкой с ножом в руке, с которого капала кровь. Он был жалок и стар, — казалось, он совсем состарился.
— Гулзиба, опомнись!.. — всхлипнул он. — С ним я рассчитался… Но ты… ты мне дороже жизни! — Всхлипывания бая перешли в громкие рыдания. — Останься со мной, останься!.. Я все сделаю, все! Ничего не пожалею ради твоего спасения!.. Ты моя жена!..
* * *
Волоча с трудом ноги, будто это ему только что был объявлен смертный приговор, добрался Ерназар до казармы, повалился как мертвый на постель. В мозгу у него билась одна и та же мысль, причиняя почти физическое страдание: «Если бы я был ханом, я даровал бы влюбленным жизнь!.. Гулзиба! Я-то надеялся, что она меня любит!.. А она, оказывается… Но как же так? Ведь я-то считал, что бай отдаст ее замуж за Рузмата, проявит благородство! Боже мой, как же я сразу не сообразил, что это я виноват, я отдал ее своими руками этому старику! Наверно, она так и думает… Но ее любовь к Рузмату… Они же признались, что уже давно муж и жена… Кому же верить в этом мире?.. Прочь из головы все любовные бредни, надо думать о главном, как меня учит мать. Надо думать о власти, о том, чтобы стать во главе народа!» Ерназар не мог толком сообразить, разобраться — спит он или бодрствует, в бреду он или наяву… Опять вспомнил он легенды о Маман-бии и Айдосе, вспоминал рассказы Грушина и других людей о мире, который существовал и бурлил за пределами хивинского ханства, его родных степей. О народах, которые сами распоряжались своей судьбой, были просвещенными и свободными, стремились к передовой науке, знаниям, не были изолированы от других стран и народов. И каракалпакский народ показался Ерназару совсем-совсем крошечным, отсталым, жалким, бредущим где-то далеко позади всех, а потому глотающим чужую пыль. Нужен, нужен каракалпакам просвещенный мудрец! «Нужен и хан, который прислушивался бы к мудрецу и умным советчикам! Предки оставили нам завет — стремиться к единству, объединиться во что бы то ни стало! Но почему же сами-то они этому завету не последовали? Не смогли?.. Не смогли! Не сумели! Даже в этом грязном, подлом дворце, где все поедом друг друга жрут, и то связаны меж собой нитью! Нитью, невидимой для посторонних глаз. Связаны — ив этом их сила. Они оседлали лошадь, имя которой хитрость. Именно хитрость и коварство, а не ум! Но… легко обвинять других, не пора ли оценить по справедливости и себя?.. Я спасаю тут, в этом мерзком логове, свою голову, хожу-красуюсь в ханских нукерах, а страна моя осталась без предводителя! Гибнут молодые джигиты, гибнут без вины, из-за любви…»
Ерназару стало легче дышать. Он чувствовал, что был близок к какому-то решению, которое принесет ему исцеление. Он вынул из нагрудного кармана платочек Гулзибы, долго-долго любовался им, потом порвал на мелкие кусочки и бросил в огонь…
15
Новоявленный каракалпакский ишан обосновался на землях, граничащих с Каракумами; хивинский хан объявил эти земли собственностью ишана.
Первое время ишан охотно принимал многих, очень многих посетителей. Его глаз безошибочно отмечал среди них тех, кого он встречал когда-то, в пору скитальческой своей жизни. Ишан не чурался и руку пожать такому человеку, и поведать в подробностях ему и окружающим — о его жизни, о его бедах и радостях, о его хозяйстве. Находились смельчаки, которые интересовались судьбой самого ишана, кто он да откуда. Он с достоинством отвечал смельчакам:
— Меня зовут Кутлыходжа. Но так как теперь я поселился близ Каракумов, то не буду против, если вы станете звать меня Каракум-ишаном. Отныне я — каракалпак…
Подобно тому как муха выпускает к концу лета на простор сотню мух, так и слава о провидце, прорицателе, мудреце, каких еще не знавала каракалпакская земля, стоустой молвой распространялась по степи… Вскоре каракалпаки поставили своему ишану две юрты. К ним нескончаемой вереницей тянулись обитатели ближних и дальних аулов. Они обрели наконец место, свое место для паломничества. Немало людей изъявили желание стать суфи. Состоятельные каракалпаки начали устраивать по четвергам и пятницам угощения — справлять обряд жертвоприношения прямо возле юрты ишана. Если к ним присоединялся сам ишан и делил с ними трапезу, устроители угощения чувствовали себя так, будто совершили хадж в Мекку. Те же, у кого карман был тощий, стремились оказать ишану посильную услугу: принести вязанку дров, натаскать воды, подмести вокруг — и получить за это благословение святого человека.
Слава ишана начала затмевать славу недавней гордости каракалпаков — Ерназар-палвана.
По мере того как росла его известность, ишан стал реже показываться на людях, стал меньше беседовать с ними. Это вызывало к нему еще большее уважение. Исключением были люди близкие и нужные ишану.
…Сегодня ишан принял Фазыл-бия.
Фазыл шептался с ишаном долго. Когда подоспела пора прощаться, ишан сказал:
— Всякое дерево, Фазылджан, принадлежит земле, на которой растет. Вот так-то! Человек подобен дереву… Я все запомнил! Первым делом пришли ко мне твоего родственника Касыма. Если он такой же, как ты, то есть умный, ловкий, сметливый и умеет держать язык за зубами, я помогу ему! Сделаю его царем одной большой дороги! — осклабился ишан многозначительно.
— Он будет вашим наипреданнейшим рабом! Да и я, признаться, не люблю оставаться в долгу.
Лишь только Фазыл как кошка выскользнул из двери, как уж в юрту проскользнул Сержанбай.
— Ха, кого я вижу! Умница Сержанбай ко мне пожаловал! — принялся подтрунивать над ним ишан. — Ну, как твоя супружеская жизнь? Ты одерживаешь верх? Или молоденькая жена одолевает тебя в изнурительном поединке?
