С этими мыслями халиф пошел по пятам за сводней и молодым человеком. Старуха впустила в дом того, кого привела, и закрыла за собою дверь.
Харун ар-Рашид напрасно бы утруждал свои стопы, если бы замочная скважина не оказалась огромной. Он заглянул в нее и увидел топтавшегося в ожидании торговца. Немного погодя старушка ввела за руку юную девушку столь дивной красоты, что халиф едва не ослеп. Стройный стан ее походил на тоненькое деревце, нежные черные глаза светились, словно утренняя звезда, брови изгибались двумя прекрасными дугами. Рот ее был подобен перстню Сулеймана с начертанным на нем Величайшим именем{37}, алые губы затмевали самые яркие кораллы, восхитительно ровные зубы сверкали белее самого белого алебастра, а речи звучали волшебной музыкой и словно наполняли воздух благовонием. Дыхание ее тихонько приподнимало белые, как лилии, груди, округлые и крепкие, точно спелые гранаты. Словом, девушка была выше любых похвал, которые могли бы сочинить самые вдохновенные поэты, дабы воспеть ее совершенства, обрамленные ангельской скромностью. Внешностью своей красавица околдовала халифа — он даже не заметил, как бедно она одета.
Обнаружив, что мать выставила ее напоказ торговцу, девица залилась краской смущения, отчего стала еще прекраснее. Она хотела тут же спрятаться в той комнате, из которой вышла.
— Ах, мама! — воскликнула она. — Зачем ты привела этого человека! Аллах запрещает женщинам и девушкам показываться на глаза мужчинам{38}.
— Успокойся, — ответила мать, — всё хорошо, что хорошо кончается. Мужчина имеет право взглянуть хотя бы раз на свою суженую, и если судьба соединит их, значит, это к лучшему, а если они не сговорятся, то больше никогда не увидятся, а значит, и нет никакого греха.
Юная красавица удалилась, а халиф прижался к замочной скважине ухом и, слушая речь старушки, понял, что зря так плохо подумал о ней, приняв за сводню.
«У этой бедной женщины, — рассудил он, — дочка на выданье, а, чтобы найти ей мужа, есть только одно средство — показать ее».
Пока Харун размышлял таким образом, мать девушки вступила в переговоры с молодым торговцем.
— Я обещала тебе чудо красоты, — сказала она, — и я не обманула, а, сверх обещанного, моя дочь не только красива, но и добра. Подходит она тебе?
— Да, госпожа, — ответил торговец, — она всем взяла, остается только спросить, какой ты хочешь выкуп и какое приданое?{39}
— Четыре тысячи цехинов{40} — выкуп и столько же приданого.
— Госпожа моя, ты меня по миру пустишь. Четыре тысячи — это всё, что я имею. Я предлагаю выкуп в тысячу, еще столько же — на свадебные одежды и обстановку, и у меня останется две тысячи на торговлю и жизнь, большим я пожертвовать не могу.
— Именем Аллаха, начертанном на челе Великого Пророка{41}, — сказала женщина, — восемь тысяч, и, если недостанет хоть одной монетки, ты не получишь и волоска с головы моей дочери.
— После того как я увидел ее, это будет для меня большим несчастьем, но то, что ты просишь, выше моих возможностей. — С этими словами гость откланялся и ушел.
Один жених удалился, а на его месте тут же возник другой — халиф собственной персоной, правда, переодетый в разбойника. Увиденная им девица по красоте своей намного превосходила правнучку Хасера, ту самую, что по закону еще не стала ему женой{42}, ту, что он приговорил к смерти и заточил в темнице до тех пор, пока предсказание Ималеддина не сбудется и не решит судьбу царевны и бывшего газеба.
Харун ар-Рашид как ни в чем не бывало зашел в дом старой женщины и поклонился.
— Кто ты? — удивилась она.
— Госпожа, меня прислал тот торговец, за которого ты хотела выдать свою дочь. Он просил передать, чтобы ты и думать о нем забыла.
— Знаю, знаю, он обещал больше никогда здесь не показываться.
— Прекрасно! Выдай дочь за меня, и ты получишь не только восемь тысяч, но и все, что захочешь, для обстановки и любой другой своей прихоти. Тебе ни в чем не будет отказа.
Старуха оглядела халифа с головы до пят.
— Вор! — воскликнула она. — И одет как вор! Или ты хочешь ограбить караван в Мекку, чтобы дать мне восемь тысяч и столько же на одежду, белье и мебель? Сначала сам оденься как подобает! Вон отсюда, разбойник, не то позову на помощь.
— Вор я или нет, госпожа, — не отступал халиф, — это не твое дело. Я немедля пришлю тебе восемь тысяч и прибавлю к ним подобающий подарок для тебя, всю обстановку…
— Ты издеваешься надо мной, негодяй, но погоди, в Багдаде добрый суд, никто не смеет безнаказанно насмехаться над бедной беззащитной женщиной. Ловлю тебя на слове, и если ты не сдержишь его, если это всё только розыгрыш, то нынче же вечером повелитель правоверных вздернет тебя на виселице.
— Согласен и готов подписаться под всеми твоими условиями, — сказал Харун. — Я женюсь на твоей дочери, и ты увидишь, как я исполню обещанное.
Тут женщина ввела его в свою комнату и усадила, а он произнес такие слова:
— Запри свою дочь, пойди к такому-то кади, он тут недалеко живет, и скажи, что человек по имени Иль Бондокани просит его прийти сюда, и притом немедленно. И не бойся, в твое отсутствие дочери твоей ничего не грозит.
— И ты полагаешь, — не верила женщина, — что кади явится сюда ради этакого разбойника? Если ты к тому же богат, то тебе же хуже. Добро твое нажито нечестным путем, ради такого негодяя кади и пальцем не пошевелит!..
— Ступай, госпожа, — усмехнулся халиф, — и ни о чем не беспокойся, только не забудь напомнить кади, чтобы он захватил пергамент и перья.
Старушка все-таки решила покориться.
«Если судья, — думала она, — явится по одному слову того, кто рвется мне в родственники, то мой будущий зять не иначе, как самый главный вор. Будь что будет: или кади сделает всё, как я скажу, или же избавит меня от этого разбойника».
Так размышляя, добралась она до дома кади. Ей очень не хотелось входить туда, где судья заседал с несколькими знатными горожанами. Сдерживала старушку не только застенчивость — следствие бедности, но и страх: женщина боялась, что ее прогонят.
«Не войдешь, — уговаривала она саму себя, — ничего не добьешься. Надо попытаться выяснить, что за человек набивается тебе в зятья, хотя бы для того, чтобы отделаться от него… Давай, не бойся…»
Женщина подошла к двери в зал и тут же быстро попятилась, опасаясь, что сделает что-то не так и разгневает кади, потом вернулась и просунула голову в дверь. Тут ее снова охватил жуткий страх, и она, лишившись всякого мужества, опять поспешно отступила.
Кади заметил странную голову, которая то показывалась, то исчезала. Он приказал узнать, чего хочет тот, кто ведет себя столь необыкновенным образом. Привели старушку.
— Чего ты хочешь, добрая женщина? — спросил судья.
— Господин, — осмелела старушка, — в моем доме находится человек, который просит тебя прийти.
— Что ты мелешь, наглая старуха? Кто это требует меня к себе! — Кади обернулся к своим подручным. — Свяжите ее и отведите в приют для умалишенных.
— Пощади! — вскричала женщина, услышав страшный приказ. — Ах, проклятый вор, ты послал меня на погибель! Говорила я, нельзя ему звать кади… Это не моя вина, господин, просто ко мне в дом пробрался вор, разбойник, висельник, это он заставил меня пойти к тебе. Я послушалась против воли, но я всего-навсего слабая одинокая женщина, а тот злодей ведет себя будто хозяин: он непременно хочет жениться на моей дочери и утверждает, что ты знаешь его и что зовут его Иль Бондокани[5].
Едва услышав это имя, кади воскликнул:
— Подайте мою фараджу[6]{43} и не трогайте эту женщину… Уважаемая, — ласково обратился он к старушке, — так ты говоришь, молодой человек, который прислал тебя, зовется…
— Господин мой, не заставляйте меня произносить это имя, у меня от него мурашки по всему телу. Ведь оно принадлежит великому пройдохе, самому главному вору, но, если уж вам угодно, я повторю: Иль Бондокани.
