Не успела Намуна изложить свой замысел, как появился главный евнух Месрур. Его прислал халиф, и случившееся потом полностью подтвердило прозорливость старушки.
Харун и Зобеида пришли проведать дочь и дали ей дозволение прогуляться по Багдаду в точности так, как задумала ее нянька.
Вернувшись в свои покои, государь приказал Джафару принять все меры предосторожности, дабы царевна Ильсетильсона начиная со следующего дня могла гулять по улицам города в сопровождении слуг и осматривать всё, что там есть примечательного, так, чтобы ее саму никто не видел.
Великий визирь отдал распоряжения начальнику городской стражи, и в тот же вечер уличные глашатаи передали жителям Багдада высочайшее повеление выставить в лавках лучшие свои товары, а после часа молитвы не показываться на улицах и даже в окнах своих домов, дабы не помешать прогулке и интересам царевны Ильсетильсоны, которая ровно в это время выйдет в город. То, что она захочет взять, ее слуги заберут и тут же оплатят, равно как и возместят любой случайный или умышленный ущерб. Тем, кто, вопреки приказаниям, ослушается и выкажет беспокойство или любопытство, грозили самыми суровыми наказаниями.
Когда всё устроилось, Намуна, радуясь успеху своей затеи, пришла к Ильсетильсоне.
— Свет мой, ты довольна? Все твои желания исполнены, завтра улицы Багдада будут свободны!
— Слишком свободны! Что же хорошего в том, что все уедут?
— Ты неверно поняла указы, дитя мое. Люди должны спрятаться так, чтобы ни в лавках, ни в домах, окна которых выходят на улицу, не было ни души. Ведь, если все жители Багдада завтра отправятся за город да еще и без шатров, они сгорят на солнце. На самом деле каждый должен укрыться в той части дома, откуда он не сможет ни видеть, ни слышать то, что творится на улице, и сидеть тихо, пока не пройдет условленный час. Люди богатые могут выехать в свои загородные дома, а бедняки попрячутся, и город вымрет, словно пустыня, как раз это нам и нужно. Ты станешь делать что твоей душеньке угодно, а прислужницы с их любопытством и жадностью разбредутся по лавкам. Евнухи от них не отстанут, дабы надзирать и подсчитывать вещи, что те нахватают, а заодно и своими делами заняться. А мы времени терять не станем. Успокойся, иди искупайся, поужинай в свое удовольствие, выспись как следует: тебе надо хорошо выглядеть. Я хочу, чтобы завтра глазам моим выпало счастье любоваться прекраснейшей парой на свете.
Ильсетильсона послушно исполнила наказы своей старой няньки, а та поспешила предупредить Симустафу.
Прекрасный трактирщик с отчаяньем слушал, как глашатаи объявляют о прогулке царевны и требуют, чтобы жители города скрылись и не показывались ей на глаза под угрозой смертной казни.
Намуна нашла его в великой печали и спросила, в чем ее причина.
— Ты грустишь из-за приказа, которого я нарочно добивалась, дабы устроить тебе свидание с твоей любезной?! Завтра отошли слуг своих за город и сделай вид, что уезжаешь вместе с ними. Потом вернись через заднюю дверь и жди в глубине сада, а мы войдем через главные ворота. Войдем с шумом, чтобы дать о себе знать. В общем, не показывайся, я знаю, где тебя найти, а пока приготовь угощение. Скупость тебе не свойственна, и ручаюсь, ты мне это докажешь.
— Разве ты не знаешь, как я к тебе отношусь?
— А вот сейчас и проверим. Всё, что я сказала тебе о завтрашней встрече, должно было весьма обрадовать тебя. Вспомни, как ты заплатил за первую добрую весточку, которую я тебе принесла. Найдется ли у тебя еще такая же монетка?
— Дорогая, мне понятно, о чем речь, и всё, что здесь есть, — твое. Но я не могу дать тебе ту монету, которую ты просишь, я отдал ее в залог.
— Немыслимая скупость! — засмеялась Намуна. — Ну, погоди, вот расскажу твоей милой, что обнаружила в тебе редкий для молодого мужчины недостаток, и поквитаюсь с тобой… Впрочем, не хочу ее огорчать, она, бедняжка, и так покоя не знает после вашей встречи. Только и делает, что вздыхает. И она погибла бы, не придумай я, как устроить вам свидание посреди бела дня и сделать так, чтобы Багдад ослеп и оглох. Хочу передать моей голубке какое-нибудь ласковое словечко от тебя. Что мне сказать царевне?
— Что я счастлив, восхищен, что мне не хватает слов, что я сгораю от нетерпения и жду не дождусь того мгновенья, когда мы будем вместе. Я тоже не знал ни минуты покоя после нашей встречи, образ ее чарующий заполняет все мои мысли, сердце мое охвачено любовью, и я боюсь раскрыть рот, ибо имя ее готово сорваться с моих уст.
— Да уж, вряд ли мне удастся это повторить, однако, могу заверить, ухожу я с набитыми карманами. Однако это всего лишь слова… ты ничего мне больше не дашь? Обещаю передать всё твоей любезной. — Старушка подставила юноше щеку, но напрасно. — Ладно, прощай, скупой Симустафа!
Намуна поспешила во дворец, где почти слово в слово пересказала царевне свой разговор с прекрасным трактирщиком.
— Няня, неужели ты всерьез хотела получить от него поцелуй? — изумилась Ильсетильсона. — Или ты в самом деле влюбилась в него?
— Влюбилась — не влюбилась, не скажу, но, невзирая на мои морщины, в груди моей бьется сердце двадцатилетней девушки, и, даже когда мне будет сто лет, я буду любить мужчин, похожих на прекрасного Симустафу. Мне немного надо, так — поболтать, и всё, но эта мелочь доставляет огромное удовольствие. Если же я вовсе перестану влюбляться, то сделаюсь злобной и вредной. А теперь спи, спи крепко, тебя ждет великий день.
Назавтра, сразу после часа намаза, Ильсетильсона в сопровождении шестидесяти прислужниц вышла в город.
Старая нянька повела ее к баням, которые находились неподалеку от трактира Симустафы. Царевна зашла внутрь и сказала своему первому евнуху:
— Я хочу, чтобы мне служили здешние рабыни, а мои пусть развлекаются. Покажи им весь Багдад, пусть воспользуются случаем.
Евнух подчинился и ушел, а девушка, немного погодя, направилась туда, куда звала ее любовь, с одной лишь Намуной.
Симустафа с нетерпением ждал в уединенном уголке сада, в каменном гроте с источником, где обычно охлаждались наливки. Юноша готовил завтрак и напевал песни, подсказанные ему любовью, желанием и надеждой на счастье. При нем находился один-единственный немой раб, очень красивый и ловкий мальчик. Внезапно в саду раздался шум.
То была она, Ильсетильсона, та, о ком он мечтал и пел. Симустафа не знал, что несколько минут назад царевна незаметно приблизилась к гроту и услышала, как поет ее возлюбленный. С величайшим удовольствием внимала она словам и нежному голосу его, но девушке не хотелось, чтобы он догадался, что его подслушивают, и потому удалилась, дабы затем с шумом возвестить о своем приходе.
Нет, они не бросились друг к другу в порыве страсти, обыкновенно рождающейся от неожиданного прилива чувств. Нет, они покорились взаимной нежности и притяжению, оба словно верили, что их соединяет сама судьба. Влюбленные стояли и смотрели друг на друга с любопытством, живейшей радостью и восхищением, а потом, будто сговорившись, в первый раз обнялись и тут же лишились чувств.
На счастье, земля вокруг была покрыта мягким мхом, а у предусмотрительной Намуны с собой всегда на всякий случай были нужные снадобья.
Но пора было оставить это неудобное для столь важного свидания место. Симустафа взял возлюбленную за руку и проводил в зеленую беседку, непроницаемую для солнечных лучей. Там стояла прекрасная софа и стол с дивными яствами. Здесь было всё, чтобы успокоить взволнованную царевну. Беседка дышала прохладой благодаря прозрачной, словно хрусталь, воде: она лилась в глубокую чашу из ноздрей и пастей каменных животных, чьи изваяния радовали глаз.
Ильсетильсона и Симустафа сели рядом к столу, Намуна и немой прислуживали им. Но влюбленные мало ели, а говорили еще меньше — им хватало языка большой любви, языка взглядов.
Вдруг царевна прервала их выразительное молчание.
— О Симустафа, — воскликнула она ангельским голоском, — я люблю тебя и знаю, что не смогу полюбить никого другого! Но я не понимаю, как уничтожить ужасающую пропасть, что пролегла между нами по воле Провидения. Если б я могла отказаться от положения своего, то сделала бы это не раздумывая. Моя душа ничего не потеряет от союза с твоей, чье благородство выше любых титулов. Сама судьба, пожелавшая принизить тебя, краснеет, для меня лишь честью будет возвысить тебя и пристыдить ее за несправедливость.
