Наступил вечер, и жена приказала старухе завязать мне глаза, вывести за ворота и проводить в ту же самую подворотню. Не успела служанка снять с меня повязку, как я полетел в дом отца. У дверей я столкнулся с соседкой.

«Галешальбе! — Она узнала меня, когда я проходил мимо освещенной лавки. — Как? Это ты! Во имя Неба, побереги мать, не показывайся вот так вдруг ей на глаза! Побудь у меня, пока мой муж не предупредит ее о твоем возвращении. Горе отца твоего приводит ее в отчаяние, радость же от неожиданного появления сына может убить! Где ты пропадал, бессердечный? — спросила женщина, едва мы присели. — Как ты мог оставить добрых своих родителей в неведении и страхе?»

Соседка застигла меня врасплох. Мне надо было скрывать ото всех мою женитьбу, а ничего другого я еще не придумал. И я сказал первое, что пришло в голову.

«Госпожа, о каком таком горе ты говоришь? Я ни в чем не виноват. Мне подвернулась возможность отправиться в Бальсору^{128}, где меня ждали срочные и важные сведения об одном из самых крупных должников. У меня не было ни минуты, чтобы известить отца об отъезде, и потому с первой же оказией я послал гонца, с которым, верно, что-то приключилось, раз родители, как ты говоришь, ничего не знают».

Соседка принесла свои извинения.

«Как бы там ни было, а ты не только мертв для всего Багдада, но и погребен честь по чести. Сейчас я попрошу мужа подготовить соседей к тому, что их сын-„покойник“ находится в добром здравии, а потом расскажу тебе, как было дело».

Муж с радостью согласился выполнить поручение, и соседка продолжила:

«Когда ты исчез, ваш раб сообщил твоей матери, что остаток дня и ночь ты проведешь в компании друзей в загородном доме. На следующий день никто не беспокоился, но затем все багдадские торговцы бросились тебя разыскивать. Они объездили окрестные сады, леса ближние и дальние — нигде тебя не было, никто тебя не видел. И тогда предположили, что ты по неосмотрительности, свойственной юности, попал в одну из многочисленных ловушек Багдада, где порочные или неопытные молодые люди, стремясь к удовольствиям, находят свою погибель… Отец и мать твои в горе рвали на себе волосы. Семья и друзья надели траурные одежды и сообща решили, что мнимые похороны послужат своего рода утешением. Все багдадские плакальщицы оплакивали тебя, но лились и настоящие слезы, ибо каждого трогала печаль твоих родителей».

Ты и представить себе не можешь, дорогой дервиш, как мне было плохо! Я осознал ужасные последствия того, что натворил. Как мог я забыться до такой степени, что пренебрег своим долгом! С тех пор все невзгоды и безумие мое я считал возмездием, карой небесной за то, что в объятиях любви не вспомнил о самых святых и естественных обязанностях.

Соседка наша, рассказав ту часть истории, которую мне следовало знать, поднялась.

«Пора тебе показаться. Мой муж наверняка уже подготовил твоих родителей. Ступай, подтверди его слова».

Я не смогу описать радость отца и тем более матери, которая лишилась чувств, едва мы обнялись.

«Ты побывал в Бальсоре? — воскликнул отец. — Бедный мальчик! На мой взгляд, никакие убытки не стоят опасностей, которым ты подверг себя, и треволнений, что выпали на твою долю».

Поскольку вокруг собрались соседи, я продолжал лгать.

«Отец, — сказал я, — не думаю, что ответчик может нас обмануть, но передаю тебе залог, который уничтожит все твои опасения на его счет. Вот адамант для твоего тюрбана, еще один — для рукояти твоего кинжала и третий — для твоей сабли. И вот браслет для матери. Думаю, это вполне подходящий заклад для суммы, которую он нам должен».

Меня снова стали обнимать и целовать, не требуя больше никаких объяснений. В один миг все сменили траурные одежды на праздничные. Дом озарился сиянием тысячи огней, его заполнили музыканты и наши с отцом друзья. Вечер и ночь промелькнули, будто сон, за развлечениями и обильной трапезой.

Наутро я счел своим первейшим долгом рассказать родителям правду и разрушить картину, которую накануне сам же нарисовал для отвода глаз. Я подробно описал им свою женитьбу и умолял сохранить ее в тайне, ибо от этого зависело мое счастье. Удивление их возрастало с каждой новой подробностью, и мне очень помогли подарки, которые я преподнес им от имени жены — они говорили сами за себя.

«Не иначе, — восклицала мать, — как он женился на дочери джинна!»

«На такие свадьбы кади не зовут», — возражал отец.

Оба не знали, что и подумать, но несказанно радовались, глядя на мое счастье.

Я выказал желание вновь взяться за работу, и родители опять-таки пришли в восторг от того, что их сын, несмотря на то, что разбогател, не утратил ни хозяйского духа, ни предприимчивости. И уже на следующий день я вновь появился в своей лавке.

Весь квартал радовался моему возвращению. Поскольку я уже не гнался за наживой так, как прежде, то торговался легко, без особого рвения, и весь Багдад потянулся ко мне. Вечером, как обычно, я возвращался домой.

Накануне седьмого дня я предупредил отца, что снова исчезну. Он подыскал на мое место опытного приказчика, который обещал в моих порядках ничего не менять. Что до моей новой отлучки, то ее легко объяснили поездкой по торговой надобности.

Следующим вечером за мной пришла старуха.

«Твоя любезная ждет тебя с нетерпением», — сказала она.

Я и сам сгорал от желания поскорее ее обнять, а потому поспешил за своей провожатой в таинственный дворец, где меня так не хватало. Старуха опять закрыла мне платком глаза, а жена, поджидавшая у входа, сама сняла его с меня.

И еще две недели блаженства, более сладостные, чем первые, прошли в радостях взаимной любви посреди удовольствий, забав и утех, которые окружали нас благодаря богатству жены моей.

Дни пробежали незаметно, и я снова вернулся в дом отца и к своим делам. Родители были как нельзя более ласковы, но меня мало трогали их чувства, я подгонял время, чтобы поскорее пришел седьмой день и старуха, как обычно, завязала мне глаза и отвела туда, где я познал рай на земле.

Жена моя, казалось, страдала от нашей разлуки не меньше меня. Едва я покидал ее дворец, как она звала музыкантов, чтобы они ей подыграли, и пела песни, которые нашептывала ей любовь. Когда я возвращался, она показывала мне свои стихи. Я запомнил их и перескажу тебе, хотя бы для доказательства того, что эта женщина любила меня так же сильно, как я ее.

Ах, милый, как разлука тяжела!

Вернись! Я так на встречу уповаю,

Как взор, во мраке ночи пребывая,

Надеется: вновь будет даль светла.

Зачем же отрывать нас друг от друга?

Я счастлива, лишь если ты со мной.

Скорей вернись, о жизни светоч мой,

Мне свет немил без милого супруга.

Отчаяние душу заполняет,

Ничто меня не радует вокруг

И не чарует — нет тебя, мой друг,

И в море горьких слез я утопаю^[23].

Я поведал тебе, как был счастлив. Теперь остается лишь рассказать об ужасных невзгодах, что обрушились на мою бедную голову. Причиной всему послужила страсть, которой воспылала ко мне любимая прислужница моей жены по имени Зализа. Она тщательно скрывала чувства свои и от госпожи, и от других рабынь, зато мне призналась без утайки. Дабы избавиться от навязчивости Зализы, мне пришлось пригрозить ей — я обещал всё открыть жене. Тогда обида и желание отомстить завладели сердцем коварной невольницы.

Однажды во время отсутствия моего ее хозяйка, как обычно, воспевала меня и нашу любовь. Зализа подыгрывала ей вместе с другими прислужницами, но едва зазвучал куплет о моей верности, с раздражением отбросила лютню^{129} и оставила ее лежать на полу.