— Да что вы такое говорите, господин Казот! Уж не конец ли света вы нам пророчите?!
— Этого я не знаю. Знаю лишь, что вас, госпожа герцогиня, привезут на эшафот вместе со многими другими дамами в тележке палача, со связанными за спиной руками.
— Ах, вот как?! Ну, в таком случае, я надеюсь, что меня хотя бы посадят в карету, задрапированную черным.
— Нет, сударыня, еще более знатные дамы, чем вы, будут доставлены к эшафоту на простой телеге и им, как вам, свяжут руки за спиной.
— Более знатные, чем я? Ах, скажите! Значит, принцессы крови?
— Еще более знатные.
Тут собравшиеся дрогнули, лицо хозяина омрачилось. Все начали находить, что шутка становится слишком опасною.
Госпожа де Грамон, стараясь разрядить обстановку, не стала просить разъяснений и лишь весело промолвила:
— Вот увидите, он мне даже исповедника не оставит!
— Нет, сударыня, исповедника не будет ни у вас, ни у кого другого. Последний казнимый, кому будет дарована такая милость, это…
Казот запнулся и умолк.
— Ну, что же вы, какому счастливому смертному выпадет такая удача?
— Да, то будет единственная его удача. Это король Франции.
Хозяин дома резко встал, все последовали его примеру. Подойдя к писателю, он сказал ему весьма настойчиво:
— Дорогой господин Казот, по моему разумению, ваш мрачный розыгрыш слишком затянулся. Вы компрометируете и общество наше, и себя самого!
Ничего не ответив, Казот собрался было удалиться, как вдруг госпожа де Грамон, все еще надеясь свести дело к шутке, подошла к нему со словами:
— Господин пророк, вы нагадали всем, кроме самого себя, отчего это?
Казот, опустив глаза, помолчал, затем сказал:
— Сударыня, приходилось ли вам читать об осаде Иерусалима у Иосифа Флавия?{460}
— Ну разумеется, кто же этого не читал! Но говорите, говорите так, словно я ничего не знаю.
— Ну так вот, сударыня, один человек в течение семи дней кряду обходил крепостную стену на виду у осажденных и осаждающих, восклицая мрачным громовым голосом: «Горе Иерусалиму! Горе мне самому!» И в какой-то миг камень, пущенный вражескою метательной машиною, попал в него и раздавил насмерть.
_____
С этими словами Казот откланялся и вышел.
Можно, разумеется, отнестись к этому документу скептически, особенно если вспомнить вполне разумное объяснение Шарля Нодье: по его словам, в ту эпоху нетрудно было предугадать, что надвигающаяся революция вначале обрушится на высшее общество, а затем поглотит и собственных вождей. Однако приведем все же любопытнейший отрывок из поэмы об Оливье, изданной ровно за тридцать лет до 1793 года. В нем автор с весьма странным тщанием описывает отрубленные головы, и это тоже можно счесть своего рода пророчеством:
Тому уже четыре года, как оба мы были завлечены волшебством во дворец феи Багас. Сия коварная колдунья, зная о продвижении христианской армии по Азии, решила остановить ее, заманивая в ловушки рыцарей — защитников веры. Для этого она выстроила роскошный дворец. К несчастию нашему, мы вступили на дорогу, к нему ведущую, и вскоре, влекомые магической силою, которую ошибочно приняли за очарованность красотою пейзажа, подошли к колоннаде, окружающей дворец. Едва лишь ступили мы на мраморные плиты, казавшиеся незыблемыми, как они словно растаяли у нас под ногами: нежданное падение, и мы очутились в подземелье, где огромное колесо с острыми, как меч, лопастями в мгновение ока рассекло тела наши на части. Самое поразительное, что за этим странным расчленением не воспоследовала смерть.
Влекомые собственным весом, части наших тел попали в глубокую яму, где смешались со множеством чужих разъятых туловищ. Головы же наши покатились прочь, точно бильярдные шары. Сумасшедшее это вращение отняло последние остатки разума, затуманенного сим невероятным приключением, и я осмелилась открыть глаза лишь по прошествии некоторого времени. Тут же увидела я, что голова моя помещается на чем-то вроде ступени амфитеатра, а рядом и супротив установлено до восьми сотен других голов, принадлежавших людям обоего пола, всех возрастов и сословий. Головы эти сохраняли способность видеть и говорить. Самое странное было то, что все они непрестанно зевали, и я со всех сторон слышала невнятные возгласы: «Ах, какая скука, с ума можно сойти!»
Не в силах воспротивиться общему примеру, я принялась зевать, как другие.
— Ну вот и еще одна зевака явилась! — произнесла массивная женская голова, стоявшая напротив меня. — О господи, до чего же тоскливо! — И она продолжала зевать еще усерднее.
— Но, по крайней мере, эти уста еще молоды и свежи! — возразила другая. — А какие беленькие зубки!
Затем, обратясь уже прямо ко мне, она спросила:
— Могу ли я узнать, сударыня, имя любезной товарки по несчастью, которую послала нам фея Багас?
Я взглянула на говорившую со мной голову — она принадлежала мужчине. Я не могла различить ее черты, но выражение лица ее было живое и уверенное, а в голосе звучало неподдельное сострадание.
Я начала было рассказывать: «У меня есть брат…», но мне не дали окончить даже эту первую фразу.
— О господи! — воскликнула женская голова, первою заговорившая со мною. — Еще одна болтушка со своими историями! Мало нам докучали всякими несносными россказнями! Лучше уж зевайте, милочка, а братца вашего оставьте в покое! Ну у кого из нас нет братьев?! Не будь у меня моих, я бы нынче преспокойно царствовала, а не торчала бы здесь!
— Боже милостивый! — сердито отвечала мужская голова. — Ишь как вы заважничали, не с вашей бы физиономией эдак заноситься!
— Какая неслыханная наглость! — воскликнула та. — Ах, будь при мне руки-ноги!..
— Да будь при мне одни только руки!.. — отозвалась ее противница. — Впрочем, — продолжала она, обращаясь ко мне, — судите сами: на что способна голова?! Все ее угрозы — лишь пустая болтовня!
— О, не кажется ли вам, что спор ваш переходит все границы приличия? — заметила я.
— Ах, нет, не мешайте нам препираться, уж лучше ссориться, чем зевать со скуки. Чем еще могут заниматься люди, имеющие лишь глаза да уши и обреченные целый век томиться вместе? Ведь мы не имеем, да и не можем завязывать новых знакомств, особливо приятных. Стало быть, нам и злословить-то не о ком…
Голова еще долго продолжала бы разглагольствовать, но вдруг всех нас охватило неудержимое желание чихать. Миг спустя чей-то неведомый гортанный голос приказал нам искать отрубленные части наших тел: тут же головы покатились туда, где были свалены эти последние.
_____
Не странно ли найти в ироикомической поэме весьма молодого автора кровавое видение отрубленных голов и мертвых тел? Эта причудливая на первый взгляд выдумка о заточенных вместе женщинах, воинах и ремесленниках, ведущих споры и отпускающих шуточки по поводу пыток и казней, скоро воплотится в жизнь в тюрьме Консьержери, где будут томиться эти знатные господа, дамы, поэты — современники Казота. Да и сам он сложит голову на плахе, стараясь, подобно другим, смеяться и шутить над фантазиями неумолимой феи-убийцы, чье имя — Революция — он тридцать лет назад еще не смог назвать.
IV
