Услышав дерзкие речи, султан, который не мог заподозрить дочь в том, что она не понимает их смысла, с большим трудом усмирил свой гнев.

«Дочь моя, — сказал он почти спокойно, — разумеется, ты знаешь, что моя наследница не вправе распоряжаться собой. Когда всё будет готово, ты последуешь за послом, который отвезет тебя в Курдистан».

Подобный ответ привел Зизиале в отчаяние, и ее мать, зайдя в покои дочери, застала ту в слезах.

«Дорогая моя, — воскликнула она, — неужели ты хочешь, чтобы мы отказали прекрасному царевичу, который возложит на голову твою корону Курдистана в придачу к той, что достанется тебе от отца? Почему ты отказываешь ему в своей руке? Откуда такой каприз?»

Если бы Зизиале знала имя своего избранника, то, будучи безумно влюбленной, ответила бы прямо: «Потому что я люблю юного Шебиба», но пришлось ей промолчать и скрыть причину своего отказа.

«Хочешь — не хочешь, — добавила мать, — а дело решенное: через три дня ты едешь в Курдистан. Не оскорбляй посла, не показывай свое настроение. Ты всегда радовала нас, теперь же сделалась невыносимой».

Когда мать оставила ее, Зизиале совсем загрустила: ей предстояло обидеть нежно любимых родителей, но противиться судьбе и любви она не могла. Довериться ей было некому. Скорый отъезд и приготовления к нему тревожили девушку лишь постольку, поскольку принуждали обратиться к магии. Только так она могла покинуть семью и узнать, куда ей направиться, чтобы соединиться со своим возлюбленным.

Она предавалась глубокой печали, как вдруг явился незваный гость: то был Маркаф, который не отказался от своих надежд так, как это сделала Тантура в отношении сына Шебиба.

В любое другое время такой визит пришелся бы царевне не по нраву.

«Кто ты такой? Что тебе нужно?» — возмутилась она.

«Я — джинн, — отвечал Маркаф, — который нынче ночью способствовал твоему обручению с очаровательным молодым человеком, чье кольцо блестит на твоем пальце. Не знаю, что тут творится, но я люблю тебя и хочу помочь».

«Раз любишь, служи, — велела Зизиале и начертила на полу круг. — Войди внутрь».

Маркаф, потеряв голову от любви, зашел в круг, и юная кудесница, о чьих познаниях джинн не догадывался, превратила его в своего покорнейшего раба.

Теперь Маркаф ни в чем не мог ей отказать.

«Ты знаешь, кто мой возлюбленный, — сказала Зизиале. — Немедля отнеси меня к воротам города, в котором он живет».

Толстый Маркаф обратился в орла, а дочь султана — в бабочку.

На исходе дня он перенес ее в один из садов, что простираются в предместьях Дамаска. Здесь белокожая Зизиале, сохранив черты лица своего, переоделась и обернулась смуглым юношей с луком и колчаном за спиной. Затем она постучалась в первый попавшийся дом и попросилась на ночлег, словно бедуин, которому надо дождаться утра, когда откроются городские ворота^{105}.

Хозяева приняли ее радушно, подали угощение из того, что бывает у людей скорее честных, чем богатых, и отвели уголок, в котором она могла прилечь. В доме были только муж с женой да еще их красавица дочка четырнадцати лет, которую тщательно прятали от молодого гостя.

Зизиале наконец спокойно выспалась, ибо предыдущие ночи глаз не смыкала от волнения. Она спала бы до полудня, если бы не раздался громкий стук в дверь ее комнаты. Дверь распахнулась, и царевна окончательно проснулась, услышав слова: «Вот соблазнитель». Указывая на Зизиале, их произнесла растрепанная хозяйка дома. И дамасские стражники схватили означенного виновника прямо в постели.

Дочь султана отвели к кади и там обвинили в непростительном преступлении, которое она совершила, грубо посягнув на честь девочки, чьи отец и мать радушно предоставили ей кров.

Так называемому преступнику было бы очень легко доказать свою невиновность, но для этого девушке пришлось бы открыть свой секрет, и потому она решила не выдавать себя, а выпутаться с помощью своей книги заклинаний, волшебной палочки и Маркафа.

Выслушав обвинение, Зизиале молча потупилась, и это молчание сочли признанием. Кади велел посадить ее в тюрьму. Не сетуя и не сопротивляясь, царевна позволила отвести себя в темницу.

Как только тюремщик запер дверь, Зизиале вызвала Маркафа и, когда верный раб явился, приказала: «Вытащи меня отсюда».

«Не так-то это просто, — отвечал джинн, — тут наши волшебные палочки бессильны, но есть и другие средства. Я знаю, в чем тебя обвиняют, дух воздуха рассказал мне, как было дело. Настоящий виновник, который знаком ему гораздо лучше, чем тебе, проник ночью в дом с помощью приставной лестницы и бежал тем же путем. Поскольку ему воспротивились, у него покусан нос и разбито лицо, и он еще не забрал свою лестницу. Я догоню его и, если тебя поведут на казнь, заставлю занять твое место. Однако нельзя терять ни минуты, мне ох как не терпится добавить мучений к его угрызениям совести».

Маркаф удалился. Зизиале, успокоившись, погрузилась в мечты о любимом, но тут вернулся ее раб.

«Только что я повстречал Тантуру, нашу царицу. Всё обстоит не так, как мы думали: насколько я понял из ее слов, тебя привела сюда судьба. Ты должна выйти к месту казни, царица же невидимой последует за тобой и скажет, что делать. Высшие силы вынуждают нас троих действовать вслепую, и от тебя требуется полное доверие».

Само собой, царевна Герака поверила джинну. Надеясь на покровительство царицы Тантуры, которой она была обязана своим счастьем, Зизиале безропотно подчинилась указаниям Маркафа и всецело положилась на волю Провидения…

Тут молодой слепец завершил свой рассказ и обратился к старику с такими словами:

— Завтра, брат мой, мы узнаем, чем всё закончится, и, если Маркаф не обманул моего отца, нас ждет какое-то чудо.

И двое слепцов разошлись в разные стороны.

Их беседа была долгой, но Джафар не упустил ни слова, ведь то, что не касалось лично его, слишком интересовало его друга Шебиба, и потому не было безразлично визирю. Зизиале — жертва любви и судьбы, невинно страдающая, взывала к его чувству справедливости и возбуждала желание помочь, а обещанное назавтра чудо подогревало любопытство. И он решил отправиться, переодевшись до неузнаваемости, туда, где будут казнить ни в чем не повинную девушку.

Вернувшись к Шебибу, он не поделился с ним открытиями прошедшего дня. До сих пор его хозяин ни словом не обмолвился о том, что у него есть сын, подающий большие надежды. Уважая чужие секреты, Джафар решил дождаться грядущих необыкновенных событий, благодаря которым он непременно удостоится доверия Шебиба.

Два друга провели вдвоем вечер столь же приятный, сколь и все предыдущие. Из них двоих Джафар казался более веселым и довольным. Шебиб иногда задумывался о чем-то, и влюбленный визирь, склонный к беспокойству в силу страсти к прекрасной садовнице, завоевавшей его сердце, вдруг испугался, что переговоры в его пользу натолкнулись на какие-то препятствия. Он поделился своими опасениями с Шебибом, но тот успокоил его, сказав:

— Нет, мой дорогой друг, не сомневайся, твоему счастью ничто не угрожает. Есть обстоятельство, которое может создать некоторые трудности, но оно касается только меня. Судьба, как видишь, здесь никого не обходит стороной: если даже Джафар является игрушкой в ее руках, то стоит ли Шебибу тревожиться, когда он становится жертвой капризов Провидения? Дело идет о моей семье, и дело это из ряда вон выходящее, но сегодня нет смысла рассказывать о нем, потому что завтра всё может развеяться словно дым. Нам не о чем тревожиться, мы — пешки в чужой игре, надо подождать, творя добро по мере сил, пока тот, кто играет нами, не расставит всё по своим местам.

Лицо Шебиба прояснилось, и друзья расстались, чтобы отдохнуть.

Едва рассвело, Джафар приготовился к приключению, живейший интерес к которому вызвал у него разговор двух слепцов. Он оделся так, что его не узнали бы даже близкие, и вышел к месту казни пораньше, надеясь встать туда, откуда ему будет всё видно.

Визирь зашел в трактир по соседству, немного поел, а затем выбрал ближайшее к позорному столбу дерево и залез на него.