Мограбин наклонился, повернувшись ко мне спиной, я прицелился и вонзил копье ему промеж лопаток. Он упал ничком, носом в землю.

Мне некогда было думать, какие действия предпринять, когда я останусь один. В ту минуту я был обуреваем страхом последствий для себя, если злодей сможет подняться. Ведь тогда, без сомнения, он жестоко расправится со мною. Я устремился к нему, желая прикончить, но поскользнулся на мокрой траве. Я упал и не успел и глазом моргнуть, как мои руки и ноги были уже связаны. Мограбин высился надо мною, лик его был ужасен. Вы знаете, как он грозен, когда не скрывает своей злобы.

«Подлый убийца! — взревел он. — Ты поднял руку даже на отца! Я разоблачил тебя и сотру с лица земли!»

Меня охватил такой ужас, что я уже не обращал внимания на оскорбительные насмешки, которыми он осыпал меня и моих родных. Мучитель не пощадил даже моего деда-дровосека и признался, что это его стараниями семья моей матери разбогатела.

Мограбин притащил меня на свое жуткое кладбище, и я даже не догадываюсь, сколько времени там прожил, если, конечно, бесконечные мучения между явью и сном можно назвать жизнью.

ЧАРОДЕЙ,

или РАССКАЗ О МОГРАБИНЕ

Продолжение

Пять царевичей с неослабевающим вниманием слушали Бади ад-Дина, а когда он умолк, все повернулись в сторону того, кто еще не успел рассказать о себе. И Шахид ад-Дин почел своим долгом не заставлять их ждать понапрасну.

РАССКАЗ ДАМАССКОГО ЦАРЕВИЧА ШАХИД АД-ДИНА^{333}

Начало

— О, братья мои, — сказал он, — бедные, благородные товарищи по несчастью! Сколько чувств пробудили вы в моей душе! Как много я понял, какой свет вы пролили на мои собственные злоключения!

Теперь мне открылось то, что прежде казалось непостижимым, и во многих из тех, с кем мне пришлось столкнуться, я узнал злодея, который ловко подстроил и вашу погибель. Отныне, в каком бы облике он ни предстал на пути к своим преступным целям, я буду называть Мограбина только его настоящим гнусным именем.

Чтобы не запутаться в разрозненных на первый взгляд событиях, которые на самом деле тесно взаимосвязаны, я последую примеру тартарского царевича и начну издалека.

Моя мать в четырнадцать лет лишилась своей матери, которой в ту пору было всего тридцать пять, и осталась на руках у своей бабушки, женщины в летах, которую я ласково называл бабулей. Долгое время она заботилась обо мне, я считал, что многим ей обязан, но, поразмыслив над вашими рассказами, вижу, что именно из-за прабабки на меня обрушились все мои беды. В то же время я понял, что винить ее нельзя, она просто глубоко заблуждалась и на свой счет, и на мой.

Хочу описать вам ту, кого я называл бабулей, однако теперь благодаря вам я вижу ее в истинном свете и понимаю, что она, к несчастью для меня и моей семьи, была слепым орудием в руках Мограбина. И дабы не ввести вас в заблуждение относительно нее и меня, я постараюсь рассказать всё, что сохранилось в моей памяти.

Ее звали Хамене, и она была вдовой. Муж ее, дамасский торговец, рано скончался, оставив одну-единственную малолетнюю дочь.

Помню, мальчик, служивший при дворе моего деда и пользовавшийся его расположением, сказал мне как-то раз: «Остерегайся своей прабабки, не то помрешь от ее набожности, как муж ее и зять».

Несомненно, мальчик-слуга слышал что-то подобное во дворце, поскольку моя бабуля и в самом деле была столь набожной, что ее стали звать то Святой Хамене, то Дамасской святой.

Она носила самое большое и толстое покрывало^{334} во всем Дамаске, однако ее невозможно было спутать с другими женщинами из-за черных одеяний, высокого роста, горделивой осанки и стройной, несмотря на возраст, фигуры. Кроме того, она никогда не расставалась с Кораном и четками^[87]{335} из огромных, размером с яйцо, бусин.

Хамене надевала траурное платье и присоединялась ко всем похоронным процессиям, знакомилась с семьей покойного и выказывала такую скорбь, что горе его родных не шло с ней ни в какое сравнение. Дошло до того, что, дабы описать печаль и страдания женщины, потерявшей мужа, говорили: «Она оплакивает его, как наша святая».

Однажды, когда моя бабуля стенала из-за умершего кади, которого все ненавидели, я спросил ее:

«Почему ты плачешь из-за такого плохого человека?»

«Как раз потому, — отвечала Хамене, — что он был плохим. По хорошим и добрым я не пролью и слезинки, но, пойми, мужчины наши не стоят и ломаного гроша, а женщины и того хуже. Они умирают, словно свиньи, по уши в грязи, ангел смерти приходит за ними и уводит туда, откуда Мухаммад не сможет их забрать. И как тут не плакать? Больше всех, — продолжала она, — достойны жалости злодеи. Ах! Как они нуждаются в том, чтобы хоть кто-нибудь помолился у их могил и отогнал невидимых для наших глаз адских птиц, которые рвут на части их сердца и утробу!»

Всей душой веря в то, что мертвым нужны ее молитвы, бабуля не ложилась спать, не побродив по кладбищам и не исполнив, как она говорила, истинного долга тех, кто еще оставался жив и продолжал топтать эту землю.

Хамене восхищала народ набожностью и пылом, с которыми произносила самые обыкновенные молитвы, и затмевала своими завываниями даже дервишей и факиров^{336}. Видя, что с просьбой помолиться за них и их родных люди охотнее обращаются к ней и что она не брезгует никакими подношениями, дервиши и факиры, движимые завистью и алчностью, подали на нее жалобу иль-накибу^[88]{337}.

Желая задобрить кади, посланники этой братии явились не с пустыми руками, и как только до кади дошло, что им от него нужно, он с суровым видом уселся в кресло и потребовал разъяснений.

«Господин иль-накиб, — сказали просители, — одна старая женщина, которой только твоя мудрость может внушить робость, не довольствуется тем, что провожает умерших в последний путь: она рыдает так, что мешает внимать молитвам, и вселяет страх в души родных и близких. Мало того, она бродит по дамасским кладбищам, проникает в гробницы и там имеет наглость читать „Иль-Фатиху“ и „Иль-Калимат“^[89]{338}, что является нашей прямой обязанностью. Обманутый ее ужимками и кривляниями, народ отвергает помощь, которую мы можем оказать усопшим мусульманам, и проникается доверием к этой сумасбродной ханже… Запрети, господин наш, старой Хамене, которую лишь в шутку можно назвать святой, вмешиваться в дела священные, и приговор твой будет угоден и нашему Творцу, и Его Великому Пророку, ибо тем самым ты обеспечишь должное уважение к богослужению и нашим обрядам».

Сегодня, царевичи, я полагаю, что, даже если бы иль-накибу не дали взятку, он не отказал бы дервишам и факирам в их просьбе, хоть и понимал истинные причины их жалобы. Однако ему нужен был веский довод, чтобы лишить народ его святой. Золото склонило чашу весов не в пользу Хамене, и она получила приказ, запрещавший ей в будущем мешать молитвам, которые факиры и дервиши читали над могилами, и грозивший старухе суровыми карами, если она посмеет вновь сунуться на кладбище.

Сей приказ сразил бабулю наповал! Она хотела даже пойти в народ и заставить людей выступить против иль-накиба и его взысканцев, да так, чтобы их услышал сам царь Дамаска, но отказалась от этого замысла, ибо получила весьма лестное приглашение.

«Ты и есть добрая святая Хамене?» — спросил нарядно одетый раб приятной наружности.

«Да», — отвечала моя прабабка.

«В таком случае, — продолжил незнакомец, — ты весьма обяжешь моего господина, если окажешь ему любезность и придешь к нему помолиться. Это богатый армянский торговец, он остановился в соседнем хане и будет весьма благодарен тебе за такую милость».

«Что ж, дело хорошее, — недолго думая, решила бабуля, — надо спешить, пока дервиши и факиры не опередили меня. Лавки и ханы ничем не хуже окрестных гробниц. Я еще найду способ отомстить этим ханжам в другое время и в другом месте. И, если торговцы будут слушать меня как следует, я скажу им всё, что думаю о своих врагах… Кабы могла я поделиться с дервишами подношениями и распахнуть перед ними двери моего дома, они стали бы мне лучшими друзьями. Но у меня есть внучка, которую я должна вырастить и выдать замуж, и лучше я буду раздавать милостыню в своем квартале нужным людям, чем кормить каждый день тридцать таких бездельников, как они».