Хабиб напрасно боялся, что Эзекка закричит. У бедной женщины перехватило дыхание от переполнявших ее чувств, только слезы брызнули из глаз. В шатре для служанок в тот утренний час никого не было, и няня проводила своего дорогого воспитанника внутрь. Там царевич объяснил ей, каким образом она должна предупредить его мать. Затем он хорошенько спрятался, а его нянька ушла, надеясь улучить удобный момент и поговорить с Амиралой, которая почти ни на шаг не отходила от Саламиса.

Хабиб остался один и с болью в сердце думал, каким грозным прежде был стан его отца и каким беззащитным выглядел теперь.

Он уменьшился на три четверти. Вместо застав его окружали только рвы и частокол, и, судя по тому, что рыцарь заметил по дороге, здесь готовились к войне, но войне оборонительной.

Невозможно вообразить, как не терпелось герою поскорее обнять и утешить своих отца и мать, вернуть зрение Саламису и сразиться с неблагодарными изменниками, которые воспользовались недугом своего царя, чтобы восстать против него и даже угрожать его свободе.

К счастью, этим печальным размышлениям положила конец его няня Эзекка.

Сон ненадолго сомкнул веки эмира, и Амирала удалилась в свой шатер, чтобы попить и немного отдохнуть.

Эзекка последовала за ней и, оставшись с матерью Хабиба наедине, сказала:

— Госпожа, ты всегда верила моим снам. Уже давно мне не снилось ничего хорошего, и, к несчастью, все мои печальные видения сбывались. Лишь только последнее утешило меня и вселило в сердце надежду… Двадцать рыцарей, которые сопровождали нашего сыночка в пустыню, оказались изменниками, а потом и лгунами. Наш Хабиб не погиб. Он прекрасно себя чувствует, и я своими губами прикоснулась к родинкам на его шее и груди.

— Ты поцеловала его родинки, — засомневалась Амирала, — и почему из этого следует, что рыцари нас обманули, а мой сын жив?

— Потому, госпожа, — отвечала старушка, — что я прижалась к его родинкам очень сильно и почувствовала, как живо бьется сердце в его груди. Сердце мертвеца так не бьется, госпожа, уж поверь мне на слово.

— Когда же ты видела этот сон?

— Да только что, госпожа. А теперь выпей холодной воды, и я расскажу тебе кое-что еще.

Амирала любезно согласилась и выпила целую чашку.

— Вот и хорошо, — продолжала старушка. — Слушай, госпожа, и крепись, чтобы не умереть от радости. Это было не во сне. Я видела его, я обнимала живого Хабиба. Сейчас он находится в моем шатре. Вот корзина со сливами, которую он принес. Твой сын вернулся домой, переодевшись бедняком, с измазанным глиной лицом. Он не хочет, чтобы его узнал кто-нибудь, кроме нас и его отца. Хабиб сказал, что это очень важно для судьбы Саламиса, а ты знаешь, как благоразумен наш сынок. Надо делать всё, как он просит.

Амиралу охватило сильное волнение. Холодная вода ей не помогла. Она взглянула на корзинку и не смогла вымолвить ничего, кроме:

— Сливы. Он принес сливы!

— Приди в себя, госпожа. — Эзекка поднесла к носу хозяйки пахучую настойку. — Тебя ждет счастье и вознаграждение за все страдания. Так сказал мой Хабиб, и вечером, глядя на звезды, ты не увидишь ни одного враждебного нам знака.

— Но где же он?! — Амирала немного пришла в себя.

— В моем шатре, за большой корзиной с тканями, которые тебе прислали из Шираза. Мужайся, госпожа, и ничего не бойся, иди, сама посмотри. Мы закроемся в шатре, расчешем ему волосы, умоем, и либо я обманулась, либо мы обнимем нашего сына, который стал еще краше, чем прежде.

Амирала собралась с духом и позволила проводить себя в шатер доброй няньки. Там, приняв все предосторожности, чтобы никто им не помешал и не застал врасплох, корзину с тканями отодвинули, и Хабиб упал к ногам матери, которая сидела на лежанке Эзекки. Тут няне пришлось снова доставать склянку с настойкой, чтобы на этот раз привести в чувство и Амиралу, и ее сына.

Наконец они заключили друг друга в объятия.

— Ах! Какая сила вернула тебя нам, мой ненаглядный Хабиб? — воскликнула жена Саламиса.

— Та, что была мне обещана звездами, моя госпожа. Ты видишь перед собой счастливого мужа Дорат-иль-Говас, царя Семиморья, орудие, пусть и не совсем достойное, великого Сулеймана, победителя врагов Аллаха и Его пророков, который не гордился бы своей участью, если бы не привел лекаря, что может немедленно вернуть зрение его отцу.

— Вернуть зрение моему дорогому Саламису!.. — вскричала Амирала.

— Да, госпожа, — отвечал Хабиб. — Этот лекарь — моя жена. Волей Неба именно ей суждено совершить это чудо.

— Твоя жена?! Но где же она?

— В моем шалаше. Она ждет, чтобы ей принесли арабское платье. Найдите два — для нее и для меня: она должна переодеться мужчиной, а я — так, чтобы меня не узнали. Пусть весь стан думает, что к отцу привели арабского врачевателя и его раба. Дай мне самого надежного своего прислужника, пусть он вместе с тремя мулами отправится в мой лесной шатер, а я пойду туда прямо сейчас. Пусть скажет на заставе, что скоро вернется, и договорится, чтобы его пропустили обратно… Своим рабам объяснишь, что послала его за лекарем и что тому понадобится шатер. Мы приедем на закате, и ты дашь нам в услужение только Эзекку… Госпожа, к тому времени подготовь отца. Расскажи ему какую-нибудь сказку, пусть она заронит в его душу надежду. Внуши ему доверие к целителю, скажи, что тот вернет ему зрение, всего лишь взглянув на его глаза и легонько к ним прикоснувшись. Что до меня, то я покажусь только после того, как мой родитель прозреет.

Всё исполнили так, как велел Хабиб, и сын Саламиса немедленно отправился в шалаш, ни слова не говоря слуге своего отца, который следовал за ним.

Когда они приблизились к частоколу, царевич назвал раба по имени. Тот вздрогнул, услышав знакомый голос.

— Не удивляйся, — сказал юноша. — Я говорю с тобой голосом Хабиба, потому что я и есть Хабиб. Когда ты окажешься там, куда я веду тебя, то увидишь еще кое-кого и поразишься еще больше. Это царица, моя жена, и ты исполнишь всё, что мы прикажем, ради нашего эмира и моего отца.

Слуга решил, что видит сон. Однако вскоре данные ему поручения убедили раба в том, что это явь.

Хабиб велел ему погрузить на двух мулов доспехи, подаренные Иль-Хабулем, а потом царевич и Дорат-иль-Говас переоделись так, как было задумано.

Молодой лекарь ехал верхом на большом муле. Его раб шел пешком, ведя под уздцы второго навьюченного мула, а слуга эмира вел третьего.

Оружие и доспехи прикрыли львиными и тигровыми шкурами, сняв их с софы и с пола в шалаше. На закате дня маленький отряд прибыл на заставу и без помех миновал ее стражников.

Тем временем Амирала и Эзекка ждали пробуждения Саламиса, и когда тот проснулся, заговорили с ним не так печально, как прежде. Добрый эмир воспрял духом.

— Небо унизило меня, — сказал он. — Я слишком возгордился Его милостями, и оно отняло у меня всё, дабы я осознал свое ничтожество. Я благословляю его, о моя дорогая Амирала, ибо чувствую, что ты смирилась так же, как и я… Лишенный не только славы и власти, но и света дневного, я не боюсь даже рабства, коим мне угрожают, если ты будешь рядом и поможешь мне снести все невзгоды. Мои враги больше не страшатся моего копья, но им не избежать кары Великого Пророка. Он сам отомстит за нас, воссоединит с нашим дорогим Хабибом, и мы будем счастливы.

— Да, да! — воскликнула старая няня. — После сна, который приснился мне и моей госпоже, я уверена, что мы соединимся с нашим Хабибом.

— О чем ты говоришь? — удивился Саламис. — Где это видано, чтобы один и тот же сон привиделся двум женщинам сразу?

— И однако же, так и было, — настаивала Эзекка. — Он приснился и мне, и госпоже. Мы обе видели Хабиба: он прекрасен, он — царь, и у него жена-царица, прекраснее гурии. Он любит нас и своего отца всеми силами души. Твой сын намерен явиться сюда и показаться тебе…

— Показаться мне?! — усмехнулся Саламис. — Значит, всё это случится не на земле, а на Небе, ибо мои глаза закрылись навсегда.

— Возможно, господин мой, ты заблуждаешься, — продолжала Эзекка. — Нам обещали привести необыкновенного лекаря. Если зрачки целы, он в одно мгновенье, не причиняя боли, возвращает им зрение.