С этими словами Хабиб опустился на колени у ручья, совершил омовение и вознес молитву Аллаху и Его Великому Пророку. Царевич молился усердно, но так спокойно, будто находился в шатре своего отца.

Затем он посмотрел в сторону Полярной звезды, которая отныне служила ему поводырем, и увидел высокую гору. Взобравшись на нее, юноша оглянулся и заметил свою накидку и щит.

— О, бесценные дары Неба! Вы не попали в руки изменников, вы защитите меня! — воскликнул Хабиб и нащупал на поясе кинжал. — Не бойся, моя дорогая Дорат-иль-Говас! Твой рыцарь не безоружен, ему есть чем отомстить твоим врагам!

Прежде чем пуститься в путь, Хабиб нарвал про запас дикие травы, чьи корни годились в пищу. Он научился узнавать их благодаря урокам Иль-Хабуля. Царевич направился к своей цели и теперь тревожился меньше, чем тогда, когда его сопровождали двадцать недовольных спутников. С непокрытой головою он сносил солнечный жар и не боялся никаких лишений. Сильный и проворный, рыцарь быстро продвигался вперед, останавливаясь лишь для того, чтобы три раза помолиться^{291} и положить в рот собранные коренья.

К ночи он одолел треть горы, которую приметил утром, и там, на дне глубокого ущелья, обнаружил озерцо. Непросто было добраться до воды, но на краю ущелья росло наклонившееся к водоему дерево. Умело орудуя кинжалом, Хабиб выкопал другое деревце, скрепил между собою ветви обоих деревьев и осторожно соскользнул вниз, дабы утолить изводившую его страшную жажду. Однако, прежде чем выбраться обратно, он совершил омовение, поблагодарил Создателя и Мухаммада, Его Пророка.

Чтобы заночевать в сем пустынном месте, Хабибу следовало защититься от диких зверей. Найдя скалу, подмытую водным потоком, царевич натаскал к ней больших камней и соорудил убежище. Расстелив накидку и уложив щит вместо подушки, путник лег и задумался.

«Тот, кто ничего не боится, — размышлял он, — повсюду найдет себе шатер, а трус не знает, где и как отыскать ночлег. Счастлив тот, кто научился в походах спать под звуки трубы! Он не проснется даже от раскатов грома. Наставник мой так же, как и мой отец, учил меня быть мужчиной. И вот я здесь — человек, созданный Саламисом и Иль-Хабулем… Саламис! Иль-Хабуль! Дорат-иль-Говас! Взгляните на вашего сына, ученика и возлюбленного! Сейчас он мирно спит на камнях, а когда-нибудь проснется для славы… Звезды, мешающие нашему счастью! Вы противитесь воле Неба и однажды поплатитесь за это! Я бросаю вам вызов из-под каменной громады, в любом же здании, возведенном руками людей, я служил бы вам отличной мишенью».

С этими мыслями Хабиб уснул. Дикие обитатели гор, нашедшие путника по его следам, бродили ночью вокруг его каменного укрытия. Они ужасающе рычали и дрались между собою за добычу, которую уже считали своею. Но страх не нарушал покоя возлюбленного Дорат-иль-Говас, который мог лишиться сна только из-за любви. Отдых был ему необходим, и, вопреки страшному шуму, что подняли вокруг него львы и тигры, мудрая природа подарила царевичу крепкий сон.

Когда солнце наконец проникло сквозь толщу сооруженного Хабибом завала, рыцарь вылез наружу, снова спустился к озерцу, совершил омовение, помолился, смочил водою оставшиеся коренья, потом взял плащ и щит и снова пустился в путь.

Едва он достиг вершины, как перед ним открылась новая, еще более круто уходящая ввысь гора. Юноша не нашел ни одной ведущей к ней тропинки, везде были только отвесные скалы и выжженная земля. Когда царевич выбирался на ровное место, его ноги погружались в раскаленный песок. Даже в самых тенистых местах не росло ни одной травинки и не было ни капли воды: жгучее солнце высушило эти ужасные горы, словно проложило путнику дорогу в преисподнюю.

Хабиба мучали усталость, голод и жажда, у него почти не осталось кореньев, и он прибавил ходу, чтобы до темноты добраться до очередной вершины. С большим трудом путник исполнил свой замысел, но и на подступах к горе не отыскалось ни источника, ни озерца. Рыцарь поспешно соорудил каменный шатер и укрылся в нем, голодный и обессиленный. Перед сном сын эмира решил испытать последнее средство, чтобы хоть как-то освежить нёбо и язык, горевшие от зноя и пыли. Он заметил, что в этих краях по утрам выпадает много росы, и разложил свой платок на камнях, надеясь на рассвете выжать пропитавшуюся влагой ткань.

Приняв меры предосторожности, от которых зависела его жизнь, рыцарь исполнил свой долг мусульманина и лег спать. Однако ему не удавалось уснуть, не побеседовав прежде с самим собой.

«Говори, — сказал он, — говори, Хабиб, отвечай! Разве судьба обещала тебе на пути к славе легкую и безопасную дорогу? Ты находишься посреди пустыни. Спроси у Мухаммада, почему он не прикажет Мусе ниспослать тебе, как детям Ибрахима, мед и манну небесную?^{292} Рожденный для борьбы, ты борешься! Держись, Хабиб, Небо на твоей стороне, но ему надо помочь. Похвалы Саламиса, Амиралы, Иль-Хабуля, самого Неба, рука и сердце Дорат-иль-Говас, трон Семи морей — вот награда за твои подвиги, иди сквозь огонь и не спотыкайся, ведь ты идешь к победе».

Так призвав себя к терпению и стойкости, Хабиб умиротворенно заснул. Проснулся он с зарею, вылез из укрытия и бросился к своему платку. О, Провидение! О, милость небесная! Кусочек ткани, из которого царевич выжал воду в углубление на камне, подарил ему благословенный и вкуснейший на свете напиток, приправленный самой острой потребностью.

Опьяненный радостью и благодарностью, юноша вскричал, шагая как никогда бодро и весело:

— Тот, кто дал мне росу, научил меня ее собирать! Да будет благословен Творец этого мира! Острые камни, прокаленные солнцем, по велению Создателя вы превратитесь в мощные ключи!.. Жажда и голод отступают перед Господином мироздания, источники изобилия бьют по его воле.

Между двумя скалами путник наткнулся на логово тигров. Тигрица только что родила: при появлении чужака глаза ее вспыхнули, шерсть встала дыбом, а хвост застучал по земле. Она зарычала, и громкое эхо повторило ее рык. Герой загородился щитом и, когда хищница бросилась на него, рукой уверенной и твердой вонзил кинжал прямо тигрице в сердце. Она рухнула как подкошенная, а Хабиб, пожелав извлечь всю пользу из ниспосланного ему свыше дара, сделал накидку из тигровой шкуры, вырезал из туши животного части, которые можно было употребить в пищу или приспособить для других надобностей, и за все это поблагодарил Мухаммада.

Было уже поздно, и следовало подумать о ночлеге. Звериное логово вполне годилось для сна. Передушив тигрят и выбросив все лишнее, Хабиб загородил лаз огромным камнем и на его поверхности разложил свой платок, чтобы набрать вечерней росы. Только после этого рыцарь уселся в глубине каменной норы на тигровую шкуру.

Когда сгустились сумерки, платок насквозь пропитался росой. Хабиб выжал ее в череп тигрицы, с наслаждением съел несколько кусков подсушенного на солнце мяса и запил их росой. Больше ему ничего не требовалось, чтобы восстановить потраченные силы. Он улегся и перед сном, как обычно, погрузился в размышления.

«Благодатные дары Аллаха Всемогущего, — рассуждал юноша, — скрыты во всей природе. Она скупа, но человек изобретательный заставляет ее поделиться своими богатствами… Благодарю тебя, о Мухаммад! Ты обратил свой взор на всеми покинутого Хабиба! Ты дал ему в наставники одного из духов, над которыми властвуешь! Теперь мне всё по плечу: хищник набросился на меня, но я сразил его одним ударом. Его шкура согревает меня, его плоть меня насыщает, а череп помогает утолить жажду… Трепещите, коварные недруги Дорат-иль-Говас! Ее рыцарь побеждает без оружия, он идет вперед под защитой пророка Мухаммада, и он добудет меч Сулеймана!»

Уже на заре Хабиб с новыми силами и отвагой в сердце продолжил свой путь. Он продвигался вперед еще быстрее, чем прежде, но цель его по-прежнему была далека, а препятствия и опасности, казалось, возникали на каждом шагу. Отвесные скалы выглядели неприступными, а с их вершин открывался вид на новые бескрайние пустыни. Здесь никогда не ступала нога человека, дикие звери или спасались бегством при появлении Хабиба, или нападали на него, и ему приходилось защищаться с одним лишь кинжалом в руках. Он давил камнями огромных змей, но подтачивали мужество рыцаря и лишали его сил только неопределенность и сомнения.