К 60-м годам наша биология и медицина уже избавились от «новой клеточной теории» Лепешинской, однако в некоторых кругах, видимо, осталась какая-то тоска по несостоявшемуся великому открытию. Думаю, что этим можно объяснить появившееся у нас стремление внедрить больную фантазию Ким Бон Хана в советскую науку. Помимо того, что из Северной Кореи стала систематически поступать на русском языке литература по кенраку, в наших журналах «Техника — молодежи», «Новые книги за рубежом» начала появляться сочувственная информация о кенраке; на эту тему в медицинских сферах устраивались семинары. В мае 1965 г. Минздрав СССР направил в Пхеньян для ознакомления с Институтом Ким Бон Хана заведующего кафедрой анатомии II Московского медицинского института В. В. Куприянова и начальника Главного управления лечебно-профилактической помощи Минздрава СССР Э. А. Бабаяна. Вернувшись, они представили Министерству хвалебный отчет о работах Ким Бон Хана с рекомендациями: а) пропагандировать в советской печати учение о кенраке; б) организовать в Москве две лаборатории по изучению кенрака; в) послать молодых специалистов для обучения к Ким Бон Хану. Нашему издательству «Мир» предложено было издать книгу Чхве Де Хвона, в которой излагаются «открытия» Ким Бон Хана.
Возникла реальная опасность, что неверная информация наших директивных органов о деятельности Ким Бон Хана может плохо отразиться на биологии, начавшей оправляться от недавних кошмаров. В связи с этим я на двух страницах написал заявление о вздорности учения о кенраке и опасности заражения им нашей науки. Это заявление от имени Научного совета по проблемам цитологии при АН СССР в мае 1966 г. было послано в ЦК КПСС, президенту АН СССР, министру здравоохранения СССР, в газету «Правда», в издательство «Мир» и в журналы, печатавшие информацию о кенраке. В конце заявления написано: «Кроме того, мы не можем безразлично относиться к тому, что в дружественной нам КНДР биология и медицина калечатся лжеучением Ким Бон Хана. Слишком свежи в нашей памяти трудные для нашей биологии годы, к счастью, ушедшие в прошлое». Как развивались события в Корее дальше, я не знаю, во всяком случае в 1971 г. Институт кенрака уже не существовал. Обошелся он этой стране недешево.
В любой стране могут появляться личности со сдвинутой психикой, обуреваемые стремлением совершить великое научное открытие. В 1972 г. в Японии на средства автора К. Хишима, назвавшегося «Президентом общества неогематологии», была напечатана на английском языке книга «Революция в биологии и медицине» с подзаголовком «Новая теория в науке о жизни и ее практическое применение в лечении болезней». Это великолепно изданный том с отличными цветными микрофотографиями, где на 490 страницах психически больной человек доказывает способность безъядерных эритроцитов превращаться в любые клетки тела, включая половые. В книге имеется глава, посвященная О. Б. Лепешинской (с ее портретом), в которой автор во многом с ней соглашается. Ни эта книга, ни 10 других книг того же автора не отразились на японской биологии и медицине, власти не взяли их под свое покровительство.
Основная мораль лысенковской эпопеи — это недопустимость попыток управляющих инстанций любого уровня, стоящих над наукой, вмешиваться в борьбу научных идей. Чем выше эти инстанции, тем пагубнее могут быть результаты такого вмешательства.
В сталинскую эпоху всем гражданам нашей страны приходилось держать трудный экзамен на поведение. Биологам же лысенковщина предъявила дополнительные суровые требования и выявила присущее людям широкое многообразие этических представлений и разную прочность моральных устоев. Гетерогенитет физических и психических показателей у представителей вида Homo sapiens несравненно больше, чем у особей любого другого вида общественных животных. Причиной этого является выход вида Homo sapiens из-под жесткого контроля естественного отбора, отсекающего крайние варианты. Эту функцию обычно берут на себя диктаторы. Они ликвидируют крайние отклонения от середины, а для остальных стремятся создать режим, приводящий к их обезличиванию. Недаром Де Голль жаловался, что трудно управлять государством, где имеется 400 сортов сыра. Тем не менее гетерогенность поведения ученых ярко выявилась и при становлении лысенковщины и в период ее ликвидации.
Помимо различия в природе людей важнейшей причиной многообразия поведения было различие в их семейном, служебном, общественном, партийном положении. Это определяло силу давления лысенковского пресса, принуждавшего человека к совершению аморальных поступков.
В то время наиболее массовой формой отступления ученых от нравственных норм был словесный или письменный отказ от собственных научных воззрений и одновременно признание мичуринских догм, лженаучность которых была при этом для них очевидна. Некоторые этим не ограничивались и для укрепления своего положения или в целях карьерного продвижения разоблачали своих товарищей и учителей, обвиняя их в антимичуринских пороках. Иные шли еще дальше, сочиняя на своих научных оппонентов политические доносы, зная, что они могут привести не только к их изоляции, но и к физическому уничтожению. Такая обстановка растлевала научную молодежь и тем самым обеспечивала аморальный задел на будущее. Однако ставить баллы людям за поведение трудно.
Вину человека, совершившего проступок, следует рассматривать с двух позиций. С объективной точки зрения она определяется величиной вреда, который причинен обществу или отдельным людям. Но этот показатель явно недостаточен. Приходится учитывать субъективный компонент: в какой мере действия данного человека противоречили его представлениям о добре и зле, вступил ли он при этом в конфликт с собственной совестью или нет. Этот компонент зависит как от личных свойств человека, от его нравственной структуры и интеллектуального уровня, так и от его сложных внешних связей, которые могут смягчать или усугублять ответственность за совершенный проступок. Один, совершая проступок, вынужден идти на ссору с собственной совестью, другой, при такой же ситуации, ни в какие противоречия со своей совестью не вступает. Один сознает, что творит безобразие, другой этого понять не может.
Доктор исторических наук А. Н. Цамутали был случайным свидетелем знаменательной сцены. Он зашел в большой конференц-зал Ленинградского здания Академии наук, когда там стоял гроб с телом Л. А. Орбели. Гражданская панихида еще не началась, зал был пуст, но рядом с гробом сидели вдова Орбели Елизавета Иоакимовна и несколько близких. В зал вошел Быков, стал на колени перед вдовой и просил простить его. Елизавета Иоакимовна перекрестила Быкова и сказала: «Бог всех простит».
Лысенко не могло бы прийти в голову просить прощения у вдовы Н. И. Вавилова. Сам он ни в чем не мог признать себя виновным. До самого конца Лысенко непоколебимо был убежден в правоте своего учения, в несомненной ценности своих практических предложений, в добропорядочности своей деятельности. Он органически был неспособен воспринимать какие-либо факты, несовместимые с его псевдонаучными представлениями. Приведу высказывания Лысенко в последние годы жизни, когда все стало очевидным и с его мичуринской биологией, и с молекулярной биологией, созданной за рубежом. Из отчета Лысенко о своей научной работе за 1974 г.:
«Никакого шифра или кода. записей информации и т. п. в ДНК также нет». «О какой матрице для копирования наследственного вещества (для копирования ДНК) можно говорить, зная детально наши экспериментальные данные по получению озимых из яровых?»]
Из письма президенту АН СССР академику М. В. Келдышу от 27 июня 1972 г.:
«Я считал и считаю идеологически реакционными, антинаучными теоретические взгляды вейсманизма во всех его вариациях, в том числе в теперешней вариации, именуемой молекулярной генетикой».
Из письма в бюро Отделения общей биологии АН СССР от 10 апреля 1973 г.:
«Нужно иметь в виду, что всему миру известные ложь и клевета, возведенные на разработанную нами глубокую теоретическую концепцию мичуринского направления, будут раньше или позже вскрыты и сняты. Этого требуют интересы социалистического сельского хозяйства».
