Всем еврейским женщинам, которые устали и просто нуждаются в милой романтической комедии о праздниках. Это для вас.

И к завтрашнему дню

Это кажется абсурдным, но ты думаешь

Что мы с тобой проснемся и обнаружим, что стали профессионалами

В том, чтобы не быть одинокими?

— Может быть, счастливый конец

Если честно, немного опьянеть в самолёте по пути к семье кажется заманчивой идеей.

Но я же ответственная, так что собиралась отказаться от предложения стюардессы выпить.

Пока рядом не раздаётся низкий голос:

— Я выпью, если ты выпьешь.

У меня мгновенно вспыхивают щёки от одного только тембра. Всё это время я старательно избегала смотреть на него — он в кресле 1B, я в 1A. Я радовалась, что меня в последний момент пересадили в первый класс… пока рядом не сел самый красивый гигант, какого я еще не видела. Представьте себе статую, развевающиеся волосы и радостную улыбку Джейсона Момоа, только в расслабленной рубашке и тёмно-серых спортивных штанах. Красивые мужчины всегда как солнце — смотри слишком долго, и обожжёшься.

Избегать взгляда было легко: я сразу схватила Kindle и погрузилась в книгу (да, меня больше интересуют вымышленные мужчины, чем реальные, — подайте в суд).

До того момента. Я выпью, если ты выпьешь.

И теперь он смотрит на меня с лёгким смешком, брови приподняты, выражение слишком озорное для человека такого роста. Я не могу не кивнуть. Он берёт два бокала шампанского с подноса стюардессы и один протягивает мне.

— Спасибо, — выдавливаю я.

— Извини, если я поспешил с выводами, — говорит он, его улыбка чуть меркнет, и меня поражает, как сильно я хочу вернуть её назад. — Я немного нервничаю во время полётов. Подумал, выпить — хорошая идея. А никто не хочет пить в десять утра в одиночестве.

— Ты?

— Что — я?

— Ты нервничаешь, летая?

Он усмехается и залпом опустошает бокал.

— А почему нет?

— Не знаю, ты же… — я обвожу рукой в его сторону. — Ну… ты же знаешь, как ты выглядишь.

Теперь его щёки краснеют, и это неожиданно. Но он всё равно наклоняется ко мне.

— Как выгляжу?

Мы что, собираемся устроить соревнование, кто сильнее покраснеет? Потому что именно так это и ощущается, когда я понимаю, что только что намекнула: он не может бояться полётов, потому что он красивый и накачанный. Отлично, Мириам, снова суёшь ногу в рот.

— Ты думаешь, если самолёт начнёт падать, я, что, физически его удержу? — спрашивает он с очаровательной усмешкой.

— Нет, — торопливо говорю я. — Мне просто кажется, что если в жизни у тебя в целом меньше поводов для страха, то и переживать ты будешь меньше.

На лице у него появляется мечтательное выражение.

— Может быть. В плане физики — конечно, тут соглашусь.

Я отпиваю шампанское — жидкая смелость. И почему-то того привычного волнения, которое у меня всегда бывает рядом с привлекательным мужчиной, нет. Что-то в его искренней улыбке не жарит, а греет.

— А что тебя в Чарлстон ведёт? — спрашиваю.

— Семейное Рождество, — коротко отвечает он, хоть до него больше недели. — А тебя?

— То же самое. Ну… семейная Ханука, — морщусь.

— Ты не в восторге?

— А ты бы хотел восемь вечеров подряд проводить с чрезмерно шумной, чрезмерно откровенной и чрезмерно… всего семьёй — в период, когда у них появляется шанс быть ещё более энергичными?

Он смеётся так, что глаза сморщиваются в щёлочки. Смех будто занимает всё его тело — совсем не то, что представишь, глядя только на фотографию такого мужчины.

— Звучит забавно, — всё ещё улыбаясь, говорит он.

— Может быть, если бы ты в это вписывался.

— А ты не вписываешься?

Я качаю головой, но его взгляд ясно требует продолжения. Обычно я не любительница делиться личным, но с ним почему-то хочется.

— Я — неожиданный ребёнок, — объясняю. — Родители были двадцатилетними, когда родили моих сестёр, а потом случайно забеременели мной, когда маме было сорок четыре, а папе сорок восемь. За год до этого папа подарил маме черепаху — потому что на семнадцатую годовщину дарят ракушки, — и это должен был быть её «новый ребёнок». Так что почти тридцать лет я конкурирую за внимание с черепахой и четырьмя экстравертами.

Его глаза становятся огромными — видно, что он хочет рассмеяться, но держится из последних сил.

— Как зовут черепаху? — спрашивает он.

— Шеллс, — отвечаю. И он сдаётся. Сгибается пополам, грохоча смехом.

— Это моя реальная жизнь! — восклицаю я, пытаясь звучать сердито, но невозможно злиться, когда он заставляет меня так улыбаться.

— Прости, — говорит он, выпрямляясь и пытаясь отдышаться. — Я очень серьёзен. Чем ты занимаешься?

— Ах, хочешь увидеть во мне профессионала, а не соперницу черепахи? — Он снова с трудом сдерживает смех, и я жалею его. — У меня компания по производству закусок, — говорю я, доставая упаковку из сумки.

— Nosh Sticks! — восклицает он, и я сияю, что он их знает. Уже предвкушаю, как мама будет называть их «мои маленькие закусочки», так что его признание очень вовремя. Но он ещё и лезет в свою сумку и достаёт пару штук. — Я их обожаю. Маца — гораздо лучшее углеводное основание, чем в других батончиках, плюс ореховые пасты — один парень в команде нашёл их, и теперь мы все подсели.

— Ты говорил — команда?

Он отводит взгляд.

— Я играю в футбол, — наконец говорит.

— Типа… для веселья?

Он снова смотрит на меня — взгляд тёплый.

— Ну… да. Но это моя работа. Я линейный игрок нападения в «Джайентс».

— Потребуется расшифровка всех этих слов.

— «Нет» и «да»?

— Футбольных слов! Прости, я не смотрю футбол.

Почему-то в его глазах мелькает облегчение.

— Это значит, что моя работа — не дать здоровенным парням добраться до квотербека.

— До того, кто бросает мяч?

— Видишь, кое-что ты знаешь, — говорит он, и я фыркаю.

— Серьёзно, это впечатляет, — искренне говорю я.

— Ты же не смотришь, — поддразнивает он. — Откуда знаешь?

— Ну… — я задумчиво смотрю на него. — Звучит так, будто твоя работа — самая бескорыстная. Ты не получаешь славы, ты работаешь ради команды. Ты — защитник. Это круто.

Он становится таким мягким, что я и не думала, что такие большие мужчины могут выглядеть так нежно.

— Для человека, который ничего не знает о футболе, ты удивительным образом описала мою любимую часть.

— Тогда расскажи мне ещё.

Следующий час пролетает незаметно. Я рассказываю про упаковку и производство, он рассказывает про питание спортсменов, мы обсуждаем, чем кормить черепах, лучшие места на концертах, любимые рестораны. Он убеждает меня попробовать одно заведение в центре — от какого-то шефа по имени Кит Рот.

И вот я спрашиваю:

— Что вы делаете на Рождество? — и он будто замыкается.

— Я… — он мнётся. — Я не был дома на Рождество четыре года.

— Четыре года?

— В НФЛ матчи на Рождество. И даже если твоя команда не играет, выходной у тебя только один день в неделю. И неделя Рождества тоже считается. Так что… просто не получалось.

— А что изменилось сейчас?

Он закатывает штанину — на колене свежий длинный шрам.

— Я порвал связку.

— Мне очень жаль, — говорю я. Он благодарно кивает.

— Надеюсь, через несколько месяцев смогу вернуться, но пока это не скоро, они сказали взять выходную неделю и провести её с семьёй.

Он смотрит куда-то мимо меня, и мне кажется, дело не только в травме.

— А дома на Рождество быть — это не плюс?

Он долго молчит.

— Родители у меня отличные… — он запинается. — Но, кажется, они сделают из моего приезда слишком большой праздник.

— Если тебе легче, — говорю я, — моя семья — это такой ураган, что они вообще ничего не замечают. Так что трава всегда зеленее.