Дронов с интересом стал разглядывать пирог с таким необычным названием — «бухта». Он был испечен из слоеного теста — тонкий и длинный, свернутый в трубку. Сверху пирог был густо посыпан маком. Дронов отломил от бухты кусок и стал есть.

— Ой, вкусно! — не удержался он от похвалы.

— Ешь, ешь, сынок…

Поблагодарив за угощение, Дронов попрощался с милыми, добрыми чехами. Он спешил в штаб, сел на попутный трамвай и поехал. Ему запомнились пражские трамвайчики весны сорок пятого года — небольшие, юркие вагончики желто-коричневого цвета. Бежит по рельсам легкий вагончик с открытой площадкой для входа, звенит на поворотах и перед остановкой, предупреждая прохожих…

В ту весну пражские трамваи ходили переполненные. Как-то Дронову нужно было проехать за Влтаву. Он не смог протиснуться в вагон, хотел сойти, но трамвай тронулся, и он остался на подножке. Трамвай набирал скорость, Дронов крепко ухватился за поручень, так и ехал, слыша крики в свой адрес:

— Позор! Позор!

Позже он узнал, что чешское слово «позор» с ударением на первом слоге на русский язык переводится как «осторожно». Чехи и кричали ему: будь осторожен, а он думал, что его стыдят, как мальчишку, за то, что едет на подножке…

И вот спустя много лет Юрий Иванович ехал в автобусе по тем же пражским улицам, которые мало изменились. Правда, город вырос, стал чище, наряднее, в нескольких местах москвичи увидели щиты с буквой «М». В столице Чехословакии строили метро, и в этом новом и сложном для чехов и словаков деле им помогали московские метростроевцы. Об этом с благодарностью говорили сопровождавшие советских гостей хозяева.

Дни Москвы в Праге были заполнены встречами и экскурсиями. По пути в Карловы Вары советские гости проезжали через город Кладно. На площади группа сделала остановку. Дронов вышел из автобуса, огляделся — и будто не было четырех десятков лет, прошедших после мая 1945 года. Он ощутил себя прежним молодым лейтенантом, глаза видели знакомые улицы с красивыми, нестандартными домами с высокими первыми этажами и магазинчиками внизу, с решетчатыми железными оградками и цветниками перед окнами. Правда, теперь, осенью, не было той пышности зелени и красоты цветов. Но места, где бывал раньше, всегда хороши, всегда милы и дороги сердцу. Дорогим воспоминанием напомнил о себе лес, который приютил той далекой весной Дронова и его товарищей, дав им «и стол и кров»…

Лидице проехали стороной. Из окна автобуса за серой пеленой осеннего дня Дронов видел темневший вдали парк, окна и крышу здания музея, выстроенного уже после войны. Черного деревянного креста не было на месте…

Дронова и его спутников-москвичей поразила красота Карловых Вар — знаменитого курорта. Здесь они пробыли весь день. В Прагу возвратились поздно вечером. На завтра группа поехала на завод к строителям трамвайных вагонов. Юрий Иванович заочно был знаком с этим предприятием. Пражский завод поставляет свою продукцию во многие страны, в том числе и в Советский Союз. По Москве ходят трамваи, изготовленные в Праге. А Дронов знает эти трамваи не только как пассажир. Он работает в Сокольниках на вагоноремонтном заводе, в цехах которого ремонтируются пражские трамвайные вагоны. В конструкторском бюро завода СВАРЗ разрабатываются машины для обслуживания трамваев и путевого хозяйства. Будучи заместителем начальника конструкторского отдела, Юрий Иванович руководил разработкой путеподъемника, машины для шлифовки трамвайных рельсов, измерения неровностей путей, специального вагона для очистки снега на линии.

На заводе в Праге москвичей водили по цехам, знакомили с условиями труда и жизнью коллектива. Дронов чувствовал себя здесь, как на родном СВАРЗе. На рабочих местах у станков возникали короткие беседы. Говорили на понятном друг другу профессиональном языке, проявляя чувства взаимной заинтересованности, классовой солидарности и дружбы.

Эти чувства и хозяева-чехи и гости-москвичи горячо высказывали на заводском митинге, на торжественных собраниях в Доме науки и техники и в Народном театре. Выражали в горячих объятиях во время прощания на вокзале, в здравицах и лозунгах: «Да здравствует советско-чехословацкая дружба!», «Навеки — вместе!»

В поезде всегда приятно думается, вспоминается. Бывшего фронтовика Дронова радовала поездка в Чехословакию, радовали встречи с памятными и дорогими местами, с людьми, которые оказали москвичам искреннее гостеприимство. Радовали перемены в жизни братской страны, успехи друзей, дружеское отношение чехов и словаков к нашей стране. Иначе и быть не может! Ведь узы дружбы и братства наших народов скреплены тысячами жизней советских воинов, павших в жестоких сражениях на Дуклинском перевале, под Братиславой, Комарно, Прагой. Дружба, скрепленная кровью, нерушима.

Дороги… Они постоянно ведут друзей в разные концы. Но будет у них дорога, которая обязательно сведет их вместе. Неважно где: в Москве, Ереване или в Душанбе. Главное, что они встретятся, обнимутся, посмотрят друг другу в глаза и скажут:

— Здравствуй, Виктор!

— Здравствуй, Юрий!

— Здравствуй, Мирзо!

ТИХМЯНОВСКАЯ ВЫСОТА

Плацдарм

Наступать ночью в февральскую снеговерть, да еще в свой праздник — этого гитлеровцы от нас никак не ожидали. А наше командование и рассчитывало на внезапность, планируя наступление в ночь на 23 февраля 1944 года. Используя непогоду и темноту, подразделения 227-го стрелкового полка 271-й стрелковой дивизии скрытно переправились на западный берег реки Черницы, южнее Витебска, решительной атакой вражеских позиций захватили плацдарм и к утру 23 февраля овладели деревней Шарово.

Действия нашей пехоты на плацдарме поддерживал 12-й минометный полк 43-й минометной бригады прорыва РГК. Минометчики вели огневой бой с восточного берега Черницы. Тяжелые 120-миллиметровые мины с привычным для бойцов шипящим свистом вырывались из стволов, перелетали на тот берег и там, где сосредоточивались для контратаки вражеские роты и куда был нацелен огонь, мощными разрывами преграждали врагу путь, обрушивали на него град свинцовых осколков.

В составе дивизиона вела огневой бой и 3-я батарея старшего лейтенанта Леонида Тихмянова. Это был высокий, худощавый, с белой прядью в волосах офицер. За ним ходила слава отважного командира, не боящегося самой смерти, в лицо которой он не раз смотрел. Старший лейтенант люто ненавидел фашистов. Он говорил, что имеет к ним личный счет, и старался оплатить его как можно дороже.

Месяц назад батарея попала под огонь вражеской артиллерии и Тихмянов был ранен. Первую медицинскую помощь командиру батареи оказал фельдшер дивизиона младший лейтенант медицинской службы Сергей Богомолов.

Они подружились сразу, как только Тихмянов пришел в дивизион. И хотя Леонид был на шесть лет старше, вел он себя по отношению к Богомолову как равный. Сергей Богомолов был комсоргом дивизиона, часто приходил к Тихмянову по комсомольским делам. Комсорг инструктировал активистов, а Тихмянов как командир батареи ставил им задачи. Они вместе проводили собрания, когда стояли в обороне, рядом были на митингах и выступали, а когда, случалось, Богомолов оставался на батарее, то и ночевали вместе, в одной землянке.

Узнав о ранении Тихмянова, Богомолов примчался на батарею и сам перевязал комбата. Рана была в области бедра. Неглубокая, правда, и кость не задета, но сильно кровоточила.

— Сейчас в медсанбат отвезу. Сани готовы, уложу тебя, и поедем.

— Хорошо, Сергей. Передам командование батареей лейтенанту Ефимову и отправимся. Но я пойду сам, ведь тут недалеко.

Богомолов отпустил комбата под честное слово, что тот направится в медсанбат. А Тихмянов, пройдя лесом метров триста, свернул с тропы и пошел на соседнюю батарею. Идти было тяжело: рана давала о себе знать, кровотечение не прекратилось, бинт намок, стал липким. Опираясь на выломанную в лесу палку, Тихмянов шел в другую сторону, от медсанбата. И почему-то вдруг вспомнились детство, мать, родная деревня Золотково на Псковщине…