17 января соединения 5-й гвардейской армии во взаимодействии с 31-м танковым корпусом овладели крупным промышленным центром и сильным узлом сопротивления противника — городом Ченстохов, пересекли границу Германии и начали продвижение в глубь Силезии.

Можно было понять, что переживали советские воины, вступив в пределы Германии. Наконец-то! Теперь уж недалек день окончательного разгрома фашистов в их собственном логове. Гвардии подполковник Мурадян, другие работники политотдела дивизии постоянно находились в полках. Командиры и политработники поддерживали боевой настрой гвардейцев, готовили их к решительному броску через Одер. В частях прошли митинги. В 294-м гвардейском стрелковом полку на митинге выступил комсорг 3-го батальона гвардии старший сержант Бобаджанов. Он высказал думы однополчан:

— Мы шли сюда долго, теряли дорогих людей, каждый километр стоил нам большой крови. И вот пришли! Впереди — логово смертельного врага. Пришла для фашистского зверя пора расплаты за все злодеяния. Но мы будем мстить только тем, кто будет оказывать сопротивление с оружием в руках. Геббельсовская пропаганда запугивает нами свой народ. Но правда возьмет свое. А правда в том, что советский воин видит разницу между гитлеровцами и немецкими рабочими и крестьянами, между фашистскими варварами и женщинами, детьми, стариками. Их кровь не прольется от этой руки, эта рука карает по закону, по справедливости…

С этими словами Мирзо поднял над головой правую руку. В шеренгах дружно захлопали, одобряя речь комсорга.

На своей территории фашисты дрались с отчаянием обреченных. Ожесточение боев нарастало и достигло наибольшего накала на одерском рубеже. Река Одер была серьезной водной преградой на пути к Берлину. Ломая сопротивление противника, полки дивизии вышли к Одеру 23 января 1945 года. Началось форсирование. Река здесь была покрыта тонким, ненадежным льдом. На отдельных участках шла шуга. Многие гвардейцы переправлялись на подручных средствах. И не одному десятку воинов пришлось искупаться в ледяной воде. Такая участь постигла и Юрия Дронова. Недалеко от берега взрывной волной опрокинуло плот, и воины шли по грудь в воде, неся на поднятых руках автоматы и станковый пулемет.

Пулеметный расчет гвардии старшего сержанта Бобаджанова форсировал Одер не со своей ротой. Накануне броска через водную преграду старшего сержанта вызвали в штаб батальона. Там он получил задачу: войти с расчетом в состав группы гвардии капитана Позднякова — заместителя командира батальона. На группу возлагалось особое задание: форсировать Одер южнее участка полка, закрепиться на западном берегу и отвлечь на себя внимание вражеских сил.

Поздняков тщательно отбирал людей. В группу автоматчиков решено было включить несколько бойцов полковой разведки. Для усиления придавался расчет станкового пулемета.

Группа Позднякова переправлялась через Одер в пять часов утра. В этот предрассветный час было мглисто, сыро, холодно. С реки дул колючий ветер, с неба сыпала мокрая снежная крупа. Плыли на плотах без шума, без разговоров. Враг, видно, не ждал здесь наших воинов, а когда, осветив ракетами реку, обнаружил на ней плоты, помешать им уже не смог. Гвардейцы переправились без потерь, с ходу захватили небольшой плацдарм, заняли оборону и начали закрепляться. Поздняков торопил бойцов: гитлеровцы могли в любую минуту атаковать.

Над Одером медленно растекалась мгла. Поздняков связался по рации с командиром батальона и доложил, что группа закрепилась и готова к отражению вражеских атак.

— А вы не ждите, когда вас атакуют. Начинайте сами. Открывайте огонь, отвлекайте на себя как можно больше сил противника, — приказал комбат.

Вражеские мины ложились все гуще на позиции воинов группы. Несколько бойцов было ранено. В пулеметном расчете Бобаджанова осколок мины сразил Василия Хорунжего. Мирзо бросился к нему, оттащил от пулемета, расстегнул шинель, хотел перевязать, но было уже поздно. Василий и слова не проронил. Боль не исказила его лица; казалось, он не испытал ни малейшего страдания, только губы побелели, словно покрылись легким ледяным налетом.

— Эх, Вася, Вася… Как же так получилось?! — с тяжелым вздохом шептал Мирзо, прощаясь с боевым другом и помощником, отличным наводчиком.

Весь расчет тяжело переживал смерть Хорунжего. Однако на долгую печаль не было времени. Фашисты пошли в атаку. Мирзо лег за пулемет вместо Хорунжего.

— Приготовились… — предупредил старший сержант подчиненных. Он установил прицельное кольцо на нужное деление, совместил целик с мушкой, придал стволу нужное направление, наведя его на середину фашистской цепи. Крепко сжимая рукоятки затыльника, Мирзо хладнокровно выжидал, подпуская врагов на близкое расстояние. Казалось, в его груди все замерло, и только сердце стучало все сильней и сильней.

«Огонь!» — скомандовал себе Мирзо и нажал на спусковой рычаг. Он дал длинную очередь, отпустил гашетку, перевел ствол чуть вправо, уточнил наводку и снова нажал на спуск. И еще длинная очередь, и еще… Справа и сзади слышались автоматные очереди, более глухие и более короткие. Это вели огонь бойцы Позднякова. В прорезь прицела Мирзо видел, как падали солдаты противника, как редела цепь атакующих, как они остановились, залегли…

Гвардии капитан Поздняков дал команду прекратить огонь. Наступила передышка. Пошел снег — мелкий, колючий. Острые крупинки падали на лица, падали и на ствол пулемета. Мирзо видел, как они таяли, едва прикоснувшись к нагревшемуся металлу.

К пулеметчикам пришел капитан Поздняков — как всегда спокойный, подтянутый. Казалось, ничто не могло вывести его из равновесия. Капитан легко спрыгнул в окоп, огляделся.

— Значит, и у вас есть потери? — спросил он. — Как фамилия солдата?

Бобаджанов ответил:

— Хорунжий Василий. Осколок мины пробил шею под самой каской. Умер сразу.

Лицо Позднякова помрачнело. Он достал из полевой сумки небольшой лист бумаги, карандаш и занес Хорунжего в список погибших бойцов.

— Это уже шестой, — уловив вопрос Бобаджанова, сказал капитан. — К сожалению, без жертв не обойтись. А сражаемся мы здесь не зря. Южнее Олау начали форсирование главные силы нашего полка. Мы оттягиваем часть войск противника на себя. Одну атаку отбили. Но надо быть готовыми к следующим. Пока есть время, углубляйте окоп, оборудуйте запасную позицию вон там, у кустов, ближе к дороге, ведущей к Олау. На вас надеюсь.

— Не подведем, — ответил Мирзо и отдал нужные распоряжения.

Передышка длилась недолго. Внизу послышались крики, стрельба — гитлеровцы поднялись и вновь ринулись на наши позиции. Враг, видимо, получил подкрепление, и теперь ударит сильнее. Так и получилось. И снова заговорил «максим», застрочили ППШ, из окопов в наступающих полетели гранаты. Мирзо опять вел огонь сам, вместо наводчика. Быстро кончилась первая лента. Помощник наводчика Ощан достал из коробки новую, вставил наконечник в окно приемника и только стал протягивать ленту влево, как вражеская пуля ударила бойца в грудь. Ощан присел и замер навсегда…

— Гриша! — крикнул Мирзо, все еще не веря в случившееся.

Над безжизненным телом Ощана склонился Юлдашев. Приложив к груди ухо, он с минуту молчал, а потом сказал Бобаджанову:

— Все, командир. Отвоевался…

Боль за товарищей и злость на врага пронзили сердце старшего сержанта. Мирзо готов был заплакать, и он бы заплакал, если б мог. Уже двое погибли на этой высоте, на этом одерском пятачке, захваченном гвардейцами. Хорунжий и Ощан — какие были ребята! Прошли вместе почти всю Украину, Польшу. Осталось немного идти, и вот все, конец.

— Барот, ложись к пулемету. Будешь моим помощником, — с трудом сказал Мирзо и нажал на спуск. Видя, как падали фашисты, он приговаривал: — Это вам за Хорунжего! Это вам за Ощана!

И еще одну атаку отбили бойцы Позднякова. Передохнуть бы, оглядеться, затянуться самокруткой. Да где там… Внизу, на дороге, со стороны Олау появились четыре фашистских танка. Это уже страшнее… Развернувшись, танки ринулись вперед; прикрываясь броней, вражеские автоматчики побежали вслед за ними. Возле наших позиций стали рваться снаряды. Они ложились все гуще и ближе, ряды гвардейцев редели. Из тридцати шести человек в живых осталось двадцать два. Положение все более осложнялось. Но десантники не отступили.